Красное вино - Франтишек Гечко

— Не бойся, Марко! До свадьба заживет!

Детские глаза перестают метаться. Чудесные лекарства есть у прабабушки! Она быстро растапливает плиту, потом со свечкой спускается в подвал. В углу стоит двухоковник. Он отзывается звуком сытой полноты, когда прабабушка стучит по его дну согнутым пальцем. Вынув затычку, она сняла со стены стеклянный ливер, опустила длинный конец в бочку и начала подсасывать. При свете свечи видно: вино быстро поднимается, клокочет в стеклянном сосуде, будто кипит. Красное, вино. Оно — как кровь: сколько ее вытекло, столько же и возвратится! Прабабушка ловко вытащила ливер, указательным пальцем заткнув конец, закупорила бочку и чуть ли не бегом взбежала по лестнице. Красная жидкость со свистом потекла из-под указательного пальца старушки прямо в кастрюльку на плите; в комнате всхлипывал Марек, но сначала надо было вскипятить вино. Только тогда, налив в чашку ароматный напиток, прабабушка вошла к нему.

— Больно тебе? — спросила озабоченно.

— Нет! Но кто работать будет, если я слег?

В жизни не слыхала еще прабабушка таких слов из детских уст. И трудно ей удержаться от слез. Но она крепка, как бычья жила. Быть может, не плакала никогда.

— А я тебе вина принесла. И провалиться мне на этом месте, если завтра ты не сможешь работать, — только выпей сразу, не переводя дух!

Марек жадно пьет, хотя оно очень горячее. И что бы вы думали — лихорадка действительно проходит, и вскоре мальчик засыпает. Дышит хорошо. Кукушка в часах прокуковала десять. В комнату на цыпочках входят Магдаленка с Кириллом и Мефодием… Близнецы прячутся за юбку сестрички. Прабабушка простирает свои невероятно костлявые руки к бесконечно милым правнукам — и плачет. Наверное, впервые в жизни.

БЛАГОСЛОВЕННА БУДЬ, ЖЕНЩИНА С НОШЕЮ!

Сливница — отвратительный город еще и потому, что он ужасно далеко от Волчиндола, и женщина с корзинами совсем выбилась из сил, пока дотащилась до грязной Троичной площади. Эта площадь образует неправильный четырехугольник и замощена неровным булыжником. Посреди стоит когда-то позолоченное, теперь почти совсем черное изображение святой троицы, облепленное толстозадыми ангелочками и обнесенное невысокой каменной оградой, над которой поднимается ржавая железная решетка.

До этого места добрела женщина. Оперлась об ограду, поставив на нее заднюю корзину, обвязанную холстом. Подняла голову, насколько ей позволяла передняя корзина, увязанная в мешок, и перевела дух. Пьет воздух глубокими полными глотками. Но отдыхать некогда — женщина слышит, как ее мальчик завозился рядом с ней, стараясь, по примеру матери, поставить на ограду заднюю корзинку. Спеша снять тяжелую ношу с уставшей детской спины, женщина быстро развязывает под горлом узел, ставит свои корзины наземь и разгружает сына. Он потянулся, расправил плечи, но за дорогу он так устал, что сел прямо на землю. Его почти не видно на фоне ограды из больших булыжников. Поклажа, которую принесли на себе мать с сыном, за долгую дорогу уморила бы и вола.

Женщина и мальчик огляделись — куда теперь? Они немного опоздали: лучшие места, там, где тротуары пошире, заняли уже сливницкие спекулянты и спекулянтки. Напротив, где тротуар сужается, квочками уселись перекупщицы из-под Голубого Города. Остались места лишь около бойни, где вечно грязь и невыносимая вонь. Туда и повел их рыночный пристав, который смахивал на разбойника. Прежде чем устроиться и раскрыть корзины, надо сунуть приставу плату за место. Но у женщины нет денег, а у пристава — милосердия. Значит, персики продавать нельзя… Женщина заспорила, хотя и знает, что спор не поможет: без платы пристав не позволит даже открыть корзины, а уж тем более продать первые несколько килограммов, чтоб добыть нужные для платы медяки. Что делать? У кого занять? Женщина оставляет мальчика возле корзин, сама идет к сливницким перекупщикам. Они согласны одолжить ей, но с тем условием, чтобы женщина весь свой товар продала им. Она не хочет. И она права. А пристав с лицом палача не спускает глаз со своей жертвы. Дойдя до городской башни, женщина набирается духу и заходит в лавку, где продают готовое платье и ткани. Здесь она всегда покупает для себя и детей. Но самого хозяина нет, а приказчица беседует с каким-то франтом, так что бедная женщина и подойти не решается. Переминается в дверях, и кошки скребут у нее на душе. Она уже собралась уйти, да за дверью караулит пристав… Тогда она подходит к франту, навалившемуся на прилавок, и… Вот так диво! Да это же ее родной брат, Рох! Ее заливает волна счастья. Она спасена! И смело обращается к брату:

— Ах, Рошко, милый, сколько лет мы не виделись! Здравствуй! — и протягивает ему руку.

Рох лениво выпрямляется, взглядывает на сестру — в глазах его даже мелькнуло что-то теплое, но тут же лицо его принимает такое выражение, как если бы он думал, что встретил знакомого, но увидел, что ошибся. Сестру-то Рох узнал — ой-ой, ведь вместе росли в Подгае! — но Сливница развратила его. Сначала он служил у кого-то, но, обладая бычьим телом и по-женски красивым лицом и будучи далеко неглупым парнем, Рох спутался с какой-то пожилой особой, имеющей кое-какие доходишки. Живут они, как те, кто венчался под кустом; у пожилой особы есть придурковатый муж, и Роха это вполне устраивает. Он заделался настоящим барином и уже лет десять не узнает никого, а тем более никого из Подгая или Волчиндола. И сейчас он смотрит на Кристину этаким барином.

— Mit tetszik, kérem?[43]

Кристина окаменела. Сначала ее объял страх — не вышвырнули бы из лавки… В глазах ее растерянность. Потом она покраснела от стыда. Хотела уже молча уйти, как побитая собачонка, но вдруг в ней вспыхнул гнев — невыразимый, неукротимый гнев. Нагнувшись к Роху, она плюнула в его красивое лицо, — и бросилась вон из лавки как сумасшедшая. Но за дверью ее схватил в охапку пристав. Стали останавливаться прохожие.

— Она не уплатила за место, — поясняет пристав.

— Да он не позволяет мне продать хоть кило персиков! — выкрикнула Кристина.

На тротуаре собралась толпа, — видимо, происшествие развлекло сливничан. Дамочки берут сторону пристава — они убеждены, что крестьянка не заслуживает снисхождения, уж очень дерут крестьяне за все, что приносят на рынок! Могли бы уступить половину. И наоборот — все, кто из деревни, заступаются за Кристину; они-то знают — совесть у сливницких дамочек такая же заскорузлая, как и у пристава. Хорошо, что в толпе оказался Гнат Кровосос; протолкавшись поближе, он порылся в карманах