Красное вино - Франтишек Гечко

понял, что она вовсе не расположена отпускать грехи. Подобное свинство так просто не прощается. Тут на помощь Роху пришел знакомый пристав с лицом разбойника. В грубости Рох, пожалуй, не уступит ему, хотя по внешности в сравнении с приставом Рох просто писаный красавец. Так вот, этот самый пристав лавиной обрушился на Кристину, схватил ее за плечи.

— Ага, опять неправильные весы! А ну, марш в ратушу!

У перепуганной женщины вырвался отчаянный крик:

— Урба-а-ан!

Солдат мигом обернулся и, увидев жену в руках пристава, подбежал, двинул обидчика в ухо. Однако пристав, хотя и старше Урбана, оказался в драке более ловким. Молниеносно наклонившись, он боднул солдата головой в грудь. Урбан свалился на мостовую. Кристина кричала как полоумная. Вот тут-то и вмешался Рох. Теперь он мог показать сестре, что недаром таскала она его на спине в детстве. Он мудро выждал, пока пристав придавит Урбана коленями, и тогда, разбежавшись, сильным ударом ноги сбросил пристава на булыжник, где тот закопошился среди грязи и капустных листьев, стараясь подняться. Урбан был уже на ногах и хотел было дать сдачи, но Рох хлестнул его взглядом:

— Не трогай, зятек! Осел будешь, коли сядешь в кутузку из-за этой скотины!

Рох успел поймать благодарный взгляд Кристины — этого с него довольно. Он понял: в эту минуту сестра забыла грех, совершенный им в лавке готового платья. Урбан с женой затерялись в толпе, сбежавшейся поглазеть на происшествие; пристав поднимался с земли. Он еще не сообразил толком, кого хватать, как уже боксерский удар в переносицу снова повалил его навзничь! Он упал, обливаясь кровью, при виде которой Рох остервенился вконец. Пиная пристава, он рявкнул в толпу:

— Не вздумайте пойти за него свидетелями! Господь бог даровал вам душу… а я ее выну!

Он был зол как черт. В такие минуты его непривычная красота обретала что-то демоническое. Толпа распалась, рассеялась во все стороны. Сливничане хорошо знают Роха Святого! А кто не знает его — того горожане охотно осведомляют: этот Рох ужасный забияка!..

Да, пора, пора ему на фронт. Пусть там показывает свою удаль. Отечеству нужны именно такие, как он, — настают тяжелые времена. Отечество со страхом смотрит в будущее. А нечего было сдуру радоваться, когда в начале войны погнали русских. «Рус» — он только втягивал рожки, как улитка, прятался в своем домике; но ведь и у улитки лопнет терпение при виде такого количества австро-венгерской капусты! И принялась наша улитка обгладывать эту капусту, вот уж ползет все дальше и дальше и уже просунула рожки через пограничный плетень… Ползет, пожирает капусту, а доблестные защитники отечества падают на сырую землю вниз лицом или попадают на лазаретные койки, а то и в плен. Остальные повадились удирать со всех ног, бить вшей в запасных полках да с мрачным юмором насвистывать песенку:

Царь Николай

задумал воевать —

три казака на Карпатах,

. . . его мать!

В такое-то критическое время и был призван к оружию, несмотря на плоскостопие, Рох Святой из Сливницы; отправились на войну и Венделин Бабинский, волчиндольский староста, не помиловала бы призывная комиссия и Павола Апоштола, толстого, как бочка, не будь у него одна нога короче другой. Для ровного счета сдал Волчиндол требуемую военную дань, отправив на фронт еще пятерых резервистов, начиная с общинного винодела Ондрея Кукии и кончая мастером-бочаром Михалом Вандаком. А это значит, что шансы на победу необычайно возросли. Хуже другое: вольный королевский город Сливница давно перестал устами своих сытых бездельников, — в прежние времена подпиравших стены городской башни, — горланить: «Éljen a háború!» С некоторых пор у города начало бурчать в животе. Всего стало меньше, особенно жратвы.

В этом отношении Зеленой Мисе и отчасти Волчиндолу куда легче. Если не считать Жадного Вола да Панчухи с Болебрухом, там не было бездельников, которые радовались бы войне; даже наоборот, весь зеленомисский и волчиндольский люд с самого начала проклинал войну, — и, быть может, именно поэтому там до сих пор сохранилась кое-какая еда. Дело обстоит так: Зеленая Миса кладет на стол свои ароматные пшеничные хлеба, а Волчиндол ставит бутылки со своим вином. И они делятся по-братски: хлеб отправляется в Волчиндол, вино — в Зеленую Мису. Оттого и кооператив Томаша Сливницкого, творивший чудеса в прошлом году, теперь еле дышит. Почему-то никто ничего не продает — только меняют. Дам тебе, коли ты дашь мне! Вещь за вещь, а деньги оставь у себя. Потому-то драгоценнейшие дары земли — хлеб и вино — вновь стали служить пищей людям, а не предметом купли и продажи для ненасытных торговцев.

В домике с красно-голубой каймой теперь все могли бы быть счастливы, если бы с ними был Урбан, а без него — слишком много страхов и печалей. Пусть они забываются за работой, пусть облегчает их молитва, — все равно страхи и печали становятся тяжелее и тяжелее. Их тяжесть возрастает со временем. А оно тянется еле-еле — его бы за смертью посылать! Смерть давно уж принялась за дело, а посланный за нею тащится, едва ноги передвигает. Ему-то наплевать, кого скосит безносая; а она косит всех подряд, причем одних молодых — стариков-то оставляет. Все потому, что послали за смертью время, а оно совсем одурело, застряло где-то, и нет никого, кто указал бы смерти пальцем: возьми тех-то и тех! И уносит, лютая, самых смелых, потому что их боится она больше всего.

Кристина, однако, не только горюет; случается, она бывает даже довольной. Например сейчас, когда в подвале у нее почти пятьдесят оковов вина, в чулане — больше двадцати мешков картошки, огромная корчага варенья и на полке полно яблок и зимних груш; на чердаке ссыпан центнер фасоли, да есть еще мешочек орехов, да два ряда кукурузных початков, подвешенных в связках на высоких жердях, в небольшом бунте за домом — свекла, в сарае три воза клевера; корова вволю дает молока, а в хлевушке хрюкают два подсвинка. Теленка продала, продаст и одну свинью. И гусей продаст, только сало себе оставит. На вырученные деньги оденется сама и детей оденет. И вина половина уйдет: на ежегодный взнос в кредитное товарищество, на соль да на сахар. Купит воз соломы — корове на подстилку, а то можно еще и кукурузные стебли подстилать. Остальное вино обменяет на муку. А останется — тоже хорошо: ведь кто его знает, что еще будет… От святого Иосифа до Михайлова дня наработалась как лошадь! А Марек-то! За зиму надо его подкормить. Аппетит у него волчий. Не успеет Кристина локши напечь, как Марек все