Красное вино - Франтишек Гечко

уписал. Она сказала ему как-то, полушутя: «Молись, сынок, за святую Сытость!» Оставил локшу на тарелке, обиделся; и за обедом не ел. Очень он обидчивый. Кристине стало жалко его — такой худой, длинный, как ужонок. А Магдалена хорошо окрепла за время жатвы. Близнецы через год в школу пойдут. Будет у нее четверо школьников. Ах, если б Урбан был дома! Кто знает, что с ним? Давно не писал… И сны у нее нехорошие. Быть беде…

Беда пришла. Но Урбана она не коснулась. От него получилось письмо: роет окопы в каких-то горах, далеко в тылу. Это хорошо. Беда пришла с другой стороны: после воздвиженья, когда настала пора снимать зимние груши, когда кое-кто уже начал носить на виноградники удобрение, — истек срок аренды приходских участков. И торг для Кристины кончился плохо. Хоть и надбавляла она за зеленомисские Долинки ровно по кроне, но когда крикнули «Два!» — она, ошалев от волнения, не успела еще надбавить. Долинки получил в аренду Большой Сильвестр. Не только у Кристины перехватил он участок — у всех, как она потом узнала. Денег не жалел Болебрух. Настоятель же, хотя и заговаривает иногда с Кристиной по старой памяти — ведь когда-то она служила у него, — обрадовался, что наконец-то приходские земли попали в хорошие и послушные ему руки крепкого хозяина. За три года аренды Большой Сильвестр но крайней мере как следует удобрит поля. А тут какие к черту удобрения для приходских угодий, когда Кристине надо заботиться о корме для коровы, о кукурузе для свиней, о картошке для пятерых голодных ртов в домике с красно-голубой каймой… Об этих второстепенных вещах забыл зеленомисский настоятель, занятый мыслями о навозе для удобрения. Прихожане неплохо относятся к отцу настоятелю — им нравятся его долгие мессы и его ненавязчивый характер; настоятель не любит откровенничать, и в этом народ усматривает какую-то отеческую черточку, — но все же следовало, как всегда, договориться с отдельными арендаторами: он мог вызвать их к себе и предложить им любые условия, потребовать сколько нужно. Нет, не надо было отдавать землю на произвол открытых торгов! Приходу и костелу принадлежат девяносто ютров пахотной земли — и все они попали в лапы Сильвестра Болебруха и Жадного Вола! Когда зеленомисский нотариус напоследок громко возгласил: «Три!» — беднота из Гоштаков и Волчиндола начала выкрикивать:

— Подавитесь, жадины!

Кто-то проворчал:

— Эти из-под себя сожрут…

Но нигде и никогда бедным людям не шли на пользу такие слова, — а уж тем более самой что ни на есть голытьбе. Сильвестр попросту плюет на это, а Жадный Вол — чихает. Настоятель же считает, что говорить так — грех.

Тяжко Кристине, а посоветоваться не с кем, кроме как с Мареком; даже Томаш Сливницкий как-то стал отходить от мирских дел — ноги ему уже не служат. Трудно найти лекарство от беды, а тут до самого святого Мартина зарядили дожди. В такую пору Волчиндол превращается в болото. Куда ни ступишь — сплошная грязь. Глинистой жижей заляпаны самые души человечьи. А одни молитвы, если не подпереть их работой, не помогают. Пословица: «Молись не молись, а с пустой миски сыт не будешь», — словно нарочно сложена для такого случая, о котором пойдет рассказ.

Через неделю после святого Мартина подмерзло, напитанная водой земля уже выдерживала тяжесть человеческого тела; в этот день Марек с Магдаленой отправились было в школу, да, не дойдя, вернулись. Все равно они ходят в класс только в дождь или в сильный мороз. Марек бросил сумку на сундук, крикнул матери:

— Пора за дело!

Он повытаскал в винограднике дюжины две крепких кольев из акации, притащил к навозной куче, сбил из них подставку. Из винодельни вынес две путны, уже прохудившиеся, — одну побольше, другую поменьше, — и работа закипела.

Кристина надела на себя что похуже, обула старые сапоги, совсем уже развалившиеся, Марек натянул штаны, зеленые от купороса, — летом он в них работал с опрыскивателем, — и отцовский пиджак, сразу превративший мальчика в маленького нищего.

Так. Будем носить навоз!

Путны поставили на подставку из кольев, подперли доской, чтоб не скатывались. Стоят там, как две сестры, — большая и маленькая. Теперь можно наполнять их навозом; с весны его много накопилось. Мать и сын набирают вилами, бросают в путны. Сверху навоз живет, дышит, но стоит снять верхний слой — и острый запах перегноя шибает в нос. Надевать путну на спину надо разом, как только отодвинешь подпорку. Путна не так уж тяжела — она вдвое легче, чем когда наполняют ее виноградом. Но ведь Волчьи Куты — круты, и, пока доберешься до макушки, где растет черный португал, путна делается тяжелой, словно ее набили камнями. Зато какое облегчение, когда перегнешься вбок, вывалишь жирный корм для лозы — и выпрямишься с пустою путной за плечами!

Весело спускаться с легкой путной. Не клонишься носом к земле, осторожно ступая по круто убегающей вниз тропинке, — наоборот, равновесия ради, откидываешь плечи назад. И тогда высоко поднимает голову к небу волчиндолец. Глаза его видят зорко, уши слышат ясно, и мысль летит далеко! Какой же он глубокий, наш Волчиндол! Какой горбатый! Густо сплелись в нем стволы и ветви.

Женщина думает: «Был бы Урбан дома — не позволил бы сыну таскать навоз. Сидел бы Марек сейчас в школе…»

А мальчик рассуждает про себя: «Были бы дома татенька, носили бы мы с ним вдвоем, а мама стряпали бы обед…»

До обеда еще далеко. Раз десять по меньшей мере предстоит им взбираться на гору, напрягаясь под ношей, как вол, впряженный в молотилку, что увязла в грязи. И десять раз спускаться с высоко поднятой головой и легкою душою, которая успела забыть о трудном подъеме.

В двенадцатый раз мать и сын отодвигают поперечную подпорку. Навоз в путнах — жирный, тяжелый. Пахучий корм для виноградных лоз. Под ногами валяются скользкие комья коровьего помета — Марек не успел отгрести их в сторону. Они нападали, когда навоз перекладывали вилами, и из путен насыпались, — Кристина и Марек нарочно встряхивают полные путны, чтобы эти комья не падали потом на тропинку, где им вовсе не место. Распарившийся помет — препоганая штука: не потому, что это коровий кал и что от него поднимается резкая вонь гниения, — он неприятен потому, что, затвердев, делается скользким. Кристина и поскользнулась на таком комке. Она не успела еще как следует приладить лямки на плечах и свалилась возле самой подставки, путна — на нее. Кристина даже не сильно вскрикнула, хотя в животе что-то кольнуло. Еще засмеялась — вот наделала дел! Марек снял лямки с плеч матери, отвалил путну, но Кристина не поднялась: никак