Красное вино - Франтишек Гечко

Охухлов отправились рано утром в понедельник. Двадцать пять мальчиков и девочек, растянувшись змейкой, миновали часовенку святого Венделина и общинную винодельню, взобрались на Конские Седла и двинулись полевой дорогой за вырубками к Вандакову орешнику. Оттуда уже прямая дорога ведет в Блатницу. На станции отдали учителю по двадцать геллеров — этого хватит на билет в оба конца.

Дети веселы, они бегают, размахивают сумками, где сложена еда и кипяченое разбавленное вино. Нечего бояться, что они разобьют бутылки: вино в жестяных фляжках. Издали, со стороны Сливницы, послышалось пыхтенье паровоза. Поезд стал виден, когда был еще совсем маленький, как змейка. Он описывает широкий круг по равнине и растет на глазах. Вот уже слышен перестук колес… Подъехал… Стал.

— Sárfő![47] — закричали проводники и стали торопить детей.

Дети лезли в вагон неуклюже — они ведь редко ездит в поездах. Но, забравшись внутрь, они сейчас же высунулись из окон. Мальчишки, конечно, готовы были всю дорогу простоять на площадке, чтоб лучше видеть. Но это не разрешается. Едва тронувшись, поезд опять остановился: Углиско. Станция маленькая, а на перроне вон сколько ребятишек! Эти — из Зеленой Мисы, им до Углиска ближе, чем до Блатницы. Ввалились в один вагон — не поместились. Сунулись в другой — и там нашла себе место только часть. Проводники загнали оставшихся в почтовый вагон, к мешкам и ящикам. Поехали.

Учительница из Зеленой Мисы, похожая на зубастую лошадь, затянула песенку:

Föl, föl, vitézek, a csatára![48]

Хорошая песня. Только дети знают всего лишь один куплет; но ничего — вот и Охухлов. Приехали! Выходите все! На станции — перекличка. Зеленая Миса никак не сосчитает своих. Волчиндол готов в два счета: двадцать пять учеников! Зашагали через Охухлов, мимо крахмальной фабрики, мимо костела — прочь из деревни. Как весело! Солнышко пригревает. И замок уже виден. А позади замка, чуть в стороне, — имение. За имением — лес. Коломан Мокуш ковыляет во главе своего выводка. Впереди них зеленомищане, — всегда-то Волчиндол на последнем месте! Учитель опирается на палку, на спине у него мешочек полувоенного образца. Как ступит хромой ногой, мешочек съезжает набок, ступит здоровой — и мешок на место взбрасывается. И оттого, что мешок постоянно подпрыгивает, внутри него что-то булькает.

Вот и замок. Какой огромный! А ведь если не считать нескольких чудаков, в нем никто и не живет. Зато все его комнаты полны самой диковинной мебели — с хитроумно перекрученными ножками, сверкающей, как зеркало; и еще в нем множество лестниц и переходов, картин со страшными мужиками и бабами и с красивыми детьми, статуй, по большей части нагих, люстр и светильников, больших шкафов и полок с книгами и рукописями. Есть комнаты, в которых только сабли, ружья, копья да мечи; в других — расписные тарелки и горшки, ковши и двойные кувшинчики, миски и корчаги; а сколько оленьих рогов, больших и малых, и медвежьих шкур, и кабаньих голов! Есть комнаты, где только спят, и такие, где только едят, и другие, где только танцуют, и еще, где только курят, и еще, где… Просто страшно! и везде стоит какой-то затхлый запах, неприятный для волчиндольского носа.

В саду куда приятнее. Целый час понадобился, чтоб обойти и осмотреть его. Роз — целое море, они уже начинают расцветать. Уйма сказочных цветов — и под открытым небом, и в стеклянном сарае. И везде по углам сада — домики без стен, но с лавочками и столиками. И все такие домики обвиты виноградом или другими вьющимися растениями. А деревья какие: хвойные самых различных пород, лиственные всевозможной формы, высоты и ширины; у некоторых ветви свисают, как волосы, у других кора белая, как молоко, и есть даже такие, что стелются по земле! Дети никак не возьмут в толк — на что это все, если в замке никто не живет? Ах нет, кто-то из здешних чудаков говорит, что летом сюда на неделю-другую приезжает пан граф. А иной раз и осенью — дня на два, на три. Тогда он охотится. А летом купается в купальне. Вон она — добротная, каменная; а пониже есть пруд, там катаются на лодках. Наверное, очень важный этот граф. Куда важнее сливницкого окружного начальника или управляющего имением барона Иозефи. Граф, поди, и в уборную не ходит. Господам это не нужно. Это занятие для крестьян и виноградарей. А еще граф ездит верхом или в экипаже. И целыми днями ничего не делает… вот это да!

Из парка дорога мимо красивого дома ведет в имение. Это целая деревня. Огромные строения: коровники, амбары, сеновалы. Позади них — сараи, где стоит множество телег, машин, конных грабель, бочек на колесах. Посреди — колодец с высоченным журавлем! Перед ним — водопойная колода. А грязи сколько вокруг, навоза! Приходится выбирать место, куда поставить ногу. Лошади помещаются в загоне позади коровников. Они подходят к детям, тянутся к ним мордами. В другом загоне — коровы. В третьем — телята. Там тоже полно навозу. Огромные кучи, выше волчиндольских хат. В стороне, за навозными кучами, — глинобитные бараки. Перед ними — свинарники, кое-как сколоченные из полусгнивших досок и обмазанные глиной с навозом и соломой. В грязном проулке между свинарниками и бараками с крошечными окошками бегает человек восемь полуголых ребятишек. Они грязные и ободранные — похлеще цыганят в Зеленой Мисе. Это дети батраков. И жилье батраков. Какие-то две женщины, изможденные, хотя и нестарые, стоят у свинарников. На земле, у их ног, помятые ведра: встретились, одна шла по воду, другая с водой. Женщины судачат, бесцеремонно разглядывая зеленомисских и волчиндольских детей. Животы у женщин большие, как туго набитые мешки; вызывающе выпячивая их, женщины тычут пальцами в зеленомисских учительниц. Скверно тут. Неуютно. Здесь нет ничего от красоты замка и большого парка с цветами и диковинными деревьями. И от Волчиндола здесь нет ничего… или от Зеленой Мисы. Несколько ободранных акаций, старых, ни разу не обрезанных, торчат ввысь. Нищенские деревья. Тут им и место — возле облупленных бараков, возле людей, отмеченных общей судьбой: возле батраков.

Марек тащится, еле ноги волочит. Когда-то он слышал, как плакала мать, говорила, что лучше умереть, чем наняться работать в имение. Тогда в Волчиндоле только и разговоров было, что о продаже с торгов, и Марек сердился на отца, потому что тот злобно цедил сквозь зубы, что убьет сначала того, кто под руку подвернется, потом жену с детьми, а потом и сам зарежется, но в батраки не пойдет! Сейчас Марек где-то между лопатками ощущает, что в угрозах отца, пожалуй, что-то было… Мальчик впервые заглянул в лицо подлинной беспросветной бедности,