Красное вино - Франтишек Гечко

впервые увидел картину грязи и человеческого унижения. Перед ним явственно вырисовалась кривая распределения ценностей на этом свете. Марек разглядел ее, быть может, единственный из всех ста пятидесяти школьников и пяти учителей; эта кривая с высоты графского величия постепенно снижалась до батрацкого болота: граф, замок, парк, дом управляющего, амбар, коровник, домик приказчика, лошади, коровы, телята, навоз, свинарники и — батрацкие бараки!

В роще за имением расположились на отдых. На полянке стояли дощатые столы и скамьи. И была там приятная прохлада. А под деревьями — домик. Его и не видно, так скрыт он от глаз. Над входом в него — доска с надписью: «Erdei vendéglő»[49]. Пожилая женщина вынесла из домика бутылки с пивом и вином для учителей, а детям — ведро с водой. Высыпали и цыгане-музыканты: первая скрипка, контрабас, бас, цимбалы. Поклонились учителям до земли. А сами противно так усмехались… Зеленомисский органист крикнул им:

— Играйте, черти!

И черти заиграли. А дети между тем закусывали, запивая водой. У волчиндольских ребятишек было вино, они угощали зеленомисских. Учитель Мокуш дал Мареку отбивную котлету с хлебом и бутылку пива. Пиво мальчику не понравилось. Дал попробовать товарищам: отхлебнули через силу… Да, это тебе не вино! В горле щиплет. И холодное как лед. Верно, стояло на полке в колодезном срубе или в ведре, опущенном в воду.

Учителя сначала поели, потом попили, после того взялись петь, а там и в пляс пошли; кроме старшего учителя, — тот дирижировал цыганским оркестром. Вот он ткнул под ребра первую скрипку, забрал у него инструмент, сам заиграл, запел… Цыгане с грехом пополам поспевали за ним. Дети встали в круг, широко открыв глазенки. Сначала вальс. Потом полька. Под конец — чардаш. Коломан Мокуш, хоть и хром, славно откалывает коленца. Его партнерша скалит острые, как у щуки, зубы. Смех ее похож на конское ржание.

Но что это? Органист крикнул, что и детям следует поплясать. Учителя останавливаются, одобрительно хлопают. Хочется им посмотреть, как веселятся детишки. Пользуясь перерывом, они взялись за бутылки и стаканы. Но из детей никто не входит в круг: стесняются. С большим трудом удалось учительницам уговорить пять пар, и вот мальчики и девочки запрыгали, как барашки, без ладу и складу. Это самые младшие, они готовы слушаться кого угодно. Старшие девочки с удовольствием потанцевали бы, да не с кем — мальчишки разбежались. Но великое дело — честолюбие! Учителя вызвали самых старших и лучших учеников, сказали, что для них это — дело чести. И тотчас распределили между ними партнерш. Коломан Мокуш подвел к Мареку Веронку Эйгледьефкову. Марек не умеет танцевать, но Веронка непреклонна, она знает, что положено делать. И она таскала Марека по кругу, пока он не взбунтовался. Тогда уж он отбросил всякую застенчивость и захватил инициативу. И скоро партнерша уже слушалась его; он окончательно подчинил ее себе.

Учителя в восторге. Кричат, смеются, аплодируют. Под конец объявили девичий танец. Марек попытался было скрыться, но Веронка побежала за ним. Э, опоздала! Марека уже перехватила Люцийка Болебрухова. Веронка, пылая от стыда, попробовала оттеснить соперницу, — учителя уже начали смеяться, — но Люцийка умеет отстоять свое: она показала Веронке язык! Учителя зашлись от смеха. Марек же совсем растерялся, задрожал от волнения — и сразу стал какой-то неловкий: ноги не слушаются нипочем! Другие пары наталкивались на них; Люцийка старалась до пота, и вдруг — рраз! — оба очутились на земле. Учителя схватились за животы, они уже и смеяться-то не могли, только сипели. Вся роща наполнилась хохотом и визгом. Да, это развлечение для учителей в их монотонной жизни! А тем более для злорадных ребятишек. Марек помчался в лес, согнувшись под бременем собственного позора. Это бремя он сбросил только в самой чаще. И стал думать: какой во всем этом был смысл? Зачем учителя заставляли его танцевать? И почему с Веронкой у него так хорошо получалось? А с Люцийкой он и двинуться не мог? Отчего это? Музыка до сих пор звучала у него в ушах, он весь был полон музыкой. Хуже всего, что теперь и вернуться нельзя. Он не выносит насмешек. Разве что потом выйдет к ним, когда они позабудут, что было, когда еще и другие ребята упадут. А лучше всего было бы, если б свалился Мокуш с той учительницей, у которой лошадиное лицо… Они ведь больше всех смеялись, когда Люцийка опередила Веронку, да еще и язык ей показала, даже хлопать начали. И зачем он сразу не вырвался от Люцийки, не удрал? А когда они упали, те двое опять хлопали и кричали: «Браво!»

Не понимает Марек учителя Мокуша. Сначала подарил серебряную крону, угостил отбивной котлетой, даже пивом — и сам же выставил его на посмешище! И Веронку к нему сам подтолкнул. Такого поведения Марек не в силах постичь. И жалеет, что согласился поехать со всеми на весенний праздник. Лучше всего было бы отправиться домой. Сказано — сделано. Цыгане уже ушли. Девочки, окружив учительниц, играют в жмурки. А мальчики под присмотром учителей перетягивают канат — по десять человек с каждого конца. Никто не обратил внимания на Марека. Он тихонько подкрался, взял свою сумочку и ушел. Дойдет до станции в Охухлове и там дождется всех.

На опушке рощи, на пеньке, сидит девочка. Головка повязана алым турецким платочком. Сидит как гриб-мухомор… Люцийка! Сердитая. Видно, что плакала. Так ей и надо, зачем упала!

— Куда ты, Марек?

— Домой! — бросил он, не разжимая губ.

— И я!

— Еще чего! Тебя неделю проищут. Меня вот не станут искать. Таких, как я, не жалко… мы ведь не богатые.

Тут Люцийка поняла, что Марек злится на нее.

— Ты не на меня злись, а на Веронку. Это она подставила мне ножку. Вот я и упала.

— Брось? — удивился Марек.

— Отколоти ее!

Люцийка очень властная девчонка. У нее строгий лоб и гневно сжатые губы.

— Да ну ее, неохота возиться, — смягчился мальчик.

— Ты не хочешь ее побить, потому что любишь ее!

— Ха-ха! — презрительным смехом отразил упрек Марек.

Из рощи донеслись голоса. Звали Люцийку Болебрухову. Она побежала на зов. А Марек зашагал по дороге к имению. Веронку Эйгледьефкову он не любит ни капельки… Зато эту… другую — очень. Но он настолько мужествен, что упрямо вскинул голову и пробормотал с таким чувством, будто только что одержал победу:

— А чего мне ее любить, все равно ее за меня не отдадут!

В эту минуту с волчиндольского мальчика, которому пошел двенадцатый год, слетело все, что лепилось к нему до сей поры.

НА СВЯТОМ