Красное вино - Франтишек Гечко

если Панчуха поет в хоре, но и то лишь во время больших церковных праздников, когда приходится много читать и петь. Приятно ему присутствие Панчухи и на парадных похоронах богачей, потому что, особенно при словах «…mortis dolores inferni»[50], прямо за душу хватает чистый тенор Панчухи. Но к паломническим делам Грмболец Панчуху не подпускал, как тот ни набивался.

Едва рассвело, Панчуха уж стоит, окруженный богомольцами. Он чувствует себя хозяином. Велит вынести из костела крест и хоругви. Мышиные глазки на его дубленой физиономии насквозь прожигают мальчишек и подростков: он прикидывает, кто из них самый безответный, чтоб назначить нести крест и хоругви. Хочет Панчуха найти такого, чтоб ничего не спросил за труды. Он понимает, что зеленомисские подростки и волчиндольские мальчишки вовсе не гонятся за подобной честью. И вот Панчуха принимает строгий вид, чтобы не вздумали отговариваться, а тем более — просить монетки. Да, тут вдвойне пожалеешь об Игнаце Грмбольце, который, бывало, сразу объявлял: «За крест — двадцать геллеров, за хоругви — по сорока!»

Однако делать нечего, приходится ждать, пока Шимон Панчуха соберет по двадцать геллеров с каждой женщины и по пятачку с каждого ребенка. Несущих крест и хоругви он великодушно освобождает от дани. Как только с этим покончено, все трогаются в путь. Идут чудесным летним утром, в объятьях песнопений, во власти молитв, до ближайшей корчмы в Углиске. Там первая остановка, ибо солнце уже всходит над горизонтом, выдавливается из земли большим раскаленным яйцом, и корчмарь с грохотом отворяет двери. Остановка непродолжительна: проглотить две стопки ракии — пустяк для Панчухи. Хуже было, когда вышли за Углиско. Дорога там утомительная — прямая, как трость, длинная, как нить. Тут у Панчухи здорово пересохло в горле! Известно, что после ракии просится что-нибудь кисленькое. Пока добрались до Нижних Шенков, Панчуха уже охрип, и никто из богомольцев не удивился, когда он остановил процессию у корчмы.

— Погодите меня, я скоро, сейчас же дальше пойдем!

А в корчме Нижних Шенков испокон веков водится доброе вино. И сегодня Шимон Панчуха пьет не на свои, у него полны карманы пятаков. К тому же вино дешево — целый литр за шесть взрослых богобоязненных душ!

Осиротевшая процессия ждет на улице, ждет… Безмолвное ожидание переходит в недовольный ропот, женщин охватывает нетерпение. Посылают за причетником. Девчонки возвращаются: сейчас, мол, двинемся дальше. Через какое-то время за Панчухой идет вторая депутация, из девушек постарше, и они докладывают: сейчас выйдет, только расплатится. Наконец посылают за ним в третий раз, уже мальчишек, но те вылетают из двери пулей:

— Сказал, чтоб мы проваливали ко всем чертям!

Богомольцы возмущены; встали, — пока ждали Панчуху, успели разуться и теперь пойдут босиком, — поправили мешочки за спиной и неторопливо зашагали к Верхним Шенкам. Долго еще оборачивались — не догоняет ли Панчуха? Но на дороге ни души. Когда вышли из деревни, тяжкие обязанности причетника неожиданно взяла на свои могучие плечи Филомена Эйгледьефкова. Собственно, эта роль по праву принадлежала кому-нибудь из зеленомищан постарше, да они туго соображают; зато у Филомены из всех женщин — самый низкий, почти мужской голос. Она не только запевает, но и шагает хорошо: твердо, достойно. Сильная она, молодая еще, плоти хоть отбавляй. Знает, где следует остановиться, чтоб прочитать «Отче наш», и ей совершенно чужды искушения, одолевающие Панчуху: мимо винного погребка в Верхних Шенках она проходит равнодушно, как если бы шагала мимо хлева.

Филомена — женщина практичная. Она сокращает путь от Верхних Шенков до Подгая, взяв прямиком через луга, — дорога в том месте делает огромную петлю, к тому же по ней беспрестанно тарахтят повозки и коляски, вздымая пыль. Это едут сельские богатеи, все до одного освобожденные от армии; они едут с семьями в Святой Копчек: тоже хотят поблагодарить святого Рохуса — за то, что вымолил им освобождение от войны. Все они из тех деревень, что раскинулись на черноземной части Сливницкой равнины; лица их так и лоснятся от жира и довольства.

Дорога вела не через самый Подгай, она лишь касалась деревни в самом конце ее, там, где стоит корчма. Это место выложено золотом: здесь не только сходятся три дороги — проселочная от Сливницы, щебеночная от Голубого Города и полевая от Бараньей Скалы, — но все три еще вливаются в четвертую, что ведет прямо к Святому Копчеку. Отсюда уже видна «Голгофа», а на вершине холма, поросшего дубняком, маленький костел святого Рохуса — цель паломничества. На всех четырех дорогах — кучки богомольцев, повозки, коляски. Пение, гул молитв, громыхание колес, пыль — все поднимается к небесам. И все это хорошо видно с перекрестка перед подгайской корчмой.

Нынешнему корчмарю следовало бы заказывать мессы за души в чистилище по меньшей мере раз в месяц, да во всех костелах, что лежат вверх от Сливницы: его почтенные родители, которые, вероятно, кипят там в одном котле с прочими корчмарями, поставили заведение на месте, какого только поискать. Кто идет или едет с равнин в горы или дальше, через горы, — волей-неволей остановится тут. А уж коли остановится, то не станет же он в самом деле пить одну воду из бадьи, как ее сейчас жадно пьют усталые зеленомисские и волчиндольские женщины с детишками; нет, он войдет в корчму и в просторной распивочной велит налить себе вина или ракии. На широком дворе, где стоят наши паломники, куда все время въезжают и откуда выезжают повозки и коляски, поместился бы, пожалуй, весь волчиндольский Бараний Лоб.

Но время бежит, и женщины из Зеленой Мисы и Волчиндола, со своими мальчиками и мальчишечками, с пышными девами и тоненькими девчоночками, освежившись у колодца с огромным журавлем, спешат покинуть двор корчмы. Задерживаться долее — значит опоздать к праздничной проповеди и к торжественной мессе. Но в тот момент, как из ворот вынесли крест, на улице у ворот корчмы остановилась коляска, запряженная вороными жеребцами, известными всей округе. На козлах, длинный, словно призрак, восседает Большой Сильвестр, с ним рядом — тоненький мальчик. А на заднем сиденье примостилась жена Болебруха — Эва, и девочка в красно-желтом турецком платочке — Люцийка! Жеребцы балуют, беспокойно роют копытом землю, и Сильвестру стоит немалого труда утихомирить их. Пока он этим занимался, из коляски соскользнуло на землю плюгавое и злобное существо: Шимон Панчуха.

— Стойте! — пропитым голосом повелительно окликнул он богомольцев, надеясь остановить мальчика, несшего крест.

Шимон знал — послушается его крестоносец, остановятся и все. И Шимон успеет тогда пропустить хотя бы три стопочки. Тем более что Святой Копчек уже под носом.

Однако Марек Габджа не настолько покладист, чтоб добровольно даваться в руки пьяного Панчухи!

— Не