Красное вино - Франтишек Гечко

в костеле, корову как-то напоил не в полдень, а уже вечером, пять раз или шесть — он точно не помнит — побил Магдаленку, а когда мама отчитывала его, не только огрызался, но даже раз подумал: вот если бы он умер, как бы она плакала! И ругался тоже, произносил плохие слова: балда, болван, дрянь, осел, собака… Но самое главное никак не выговаривается. Марек умолк. Францисканец, явно удовлетворенный, добродушно сказал несколько слов напутствия. Марек весь вспотел — пот стекает у него со лба, спину будто огнем жжет, сердце бухает, как молот. И едва монах произнес: «Пожалей о своих прегрешениях да прочти, сынок, «Отче наш» и «Богородицу», — как Марек в отчаянии брякнул:

— Еще есть у меня один… смертный!..

— Ах ты озорник! Ну-ка, выкладывай! Да по порядку!

Немало времени потребовалось Мареку, чтоб выпутать свою душу из силков дьявола. Он не боялся, что монах наложит на него тяжелую епитимью, — Марек готов прочитать столько молитв, сколько есть зерен в четках, лишь бы избавиться от грозящего ему ада. Францисканец, однако, счел проступок Марека не таким уж тяжким: он не ругался, не ворчал, только велел Мареку всегда вежливо здороваться с Панчухой, а если тот пьян — лучше обходить его стороной. Епитимья непривычно легкая: два раза прочитать «Отче наш», два раза — «Богородицу»!

Потом Марек ждал мать. Она исповедалась быстро. Бедные женщины едва опустятся на колени, как священник уже благословляет их.

Когда Марек и Кристина поднимались по высокой лестнице на «Голгофу», колокола костела святого Рохуса второй раз торжественно рассыпали по долине свой звон. Через четверть часа начнется месса. Люди заторопились, обгоняя друг друга: вопили по обеим сторонам лестницы нищие, выпрашивая подаяние, протягивали руки, обнажали свои изуродованные конечности — искривленные обрубки рук и ног. Богомольцы на ходу бросали им в шапки медяки. На самой верхней площадке лестницы сидела женщина с парнем, еще молодым; парень обнажил обе ноги, покрытые страшными язвами, — они сочились кровью, желтая пленка гноя затягивала их, края посинели. Женщина визгливо причитала, парень только закатывал глаза да качал головой от боли. Марек содрогнулся. Кристина развернула платочек, бросила убогим пятак; сын побежал было за ней, да вернулся, порылся в кармане — и тоже положил в шапку нищего монетку. Единственное свое богатство!

Он сделался легким, как пушинка. Хорошо стало у него на душе. Большими шагами догнал он мать, и они вместе поднялись на площадку перед костелом. Хотя она и не меньше зеленомисской площади, но всю ее заполнили толпы. Хоругви развевались на летнем ветерке. Их много: красные, зеленые, голубые, белые, расшитые изображениями всевозможных святых, крестов, чаш и святых даров. Причетники не жалели сил и голосовых связок. Каждая процессия пела свое. Песнопения смешивались в страшной путанице голосов — ничего не понять! И все же один голос пронизывал всю эту сумятицу звуков — прекрасный, высокий, чистый голос Шимона Панчухи! Он доносился слева, с того места, где стояла деревянная кафедра для проповедника, украшенная розами, — там собрались богомольцы из Зеленой Мисы и Волчиндола. Каждое слово Панчухи было четко слышно!

Внемли нам, святой Франциск Ассизский,

в боевой наш стан явись…

Но то, что выводили глотки зеленомисских прихожанок, тонуло в прибое поющих голосов. Лишь время от времени взвивался над головами ясный тенор Панчухи.

К сожалению — или к несчастью, — на колокольне костела ударили во все три колокола, возвещая начало мессы. И никто так и не узнал, что именно собирался делать «в боевом стане» Франциск Ассизский, этот миролюбивейший из святых.

В ту же минуту на кафедру поднялся проповедник — тот самый францисканец, что снял смертный грех с души Марека Габджи; проповедь началась.

Монах-проповедник — облезлый, как старый ворон. Не будь на нем коричневой рясы, его можно было бы принять за крестьянина. Он даже чем-то напоминает Томаша Сливницкого, хотя ростом куда ниже; но голос похож и руками так же разводит. Обращаясь к молящимся, он кладет на грудь то одну, то другую руку, потом простирает их вперед. И делает он так не просто для пущей важности — нет, он действительно как бы черпает прямо из сердца обеими руками, полными пригоршнями, как ковшом, набирает человеческую любовь и выплескивает ее на головы богомольцев.

— Взгляните, люди мои, как хорош божий мир! Как ясно светит огромное солнце. Как веет ветерок. Как трепещет листва дерев над гнездами птиц… А этот маленький храм святого Рохуса сидит на холме, как синичка на стрехе, подняв к небу клювик. И плодородная равнина, которой конца-краю не видно, распростерлась перед нами на широкой спине матери-земли. Словно доска для теста: так и ломится под тяжестью урожая. Вон те широкие полосы за Охухловом — это тесто, раскатанное для слоеного пирога. Его покроют ломтиками кисленьких волчиндольских яблок да посыплют сахаром из той свеклы, что растет на черных просторах Златого Поля. А там, за Зеленой Мисой, возле Нижних и Верхних Шенков, разделывают лапшу, — то-то поля у них там нарезаны узенькие, длинные — чистая лапша! Остается только посыпать ее маком из Подгая. А вон там, в той стороне, где вьется Паршивая речка, где земля камениста и сыра, замешивают оладушки из ячменной муки, смешанной с тертой картошкой. Полить их маслом да начинить творогом — и ешь на здоровье! А деревеньки-то под нами, взгляните — в каждой из них заботливой наседкой сидит божья церковка, а вокруг нее, среди дерев и кустов, пасутся хаты — цыплятки. Прекрасный мир сотворил еси, господи!..

Богомольцы слушают монаха разинув рты. Никогда еще не слыхивали они такой проповеди. Так здесь не проповедуют. Здешние проповеди напичканы такими страхами, что мороз по коже подирает; иной раз проповеди до того задымлены чадом чистилища и обожжены адским пламенем, что женщины с нервами послабее разве только плачем могут преодолеть свой ужас; чаще всего из уст проповедников вместо слов ободрения сыплется сухой горох, — впрочем, он тут же и отскакивает от напряженных, как кожа на барабане, человеческих душ. Сегодняшняя проповедь — сладостна: падает на душу легкой росой. И радостно становится людям, они улыбаются.

— Ах, дорогие мои, как хорошо жилось бы на свете всем, кто честно трудится шесть дней и благоговейно обращает взор свой к небу в седьмой, день воскресный! Ведь у тех, кто трудится шесть дней и посвящает богу седьмой, не бывает злых помыслов; они добры, они справедливы, они дружелюбны. Да, хорошо было б на свете, если б… не дьявол! Тот самый дьявол, что от сотворения мира тревожит человечество: строит винокуренные заводы и корчмы, таскает людей по судам, продает с молотка их клочки земли,