Красное вино - Франтишек Гечко

— Погоди, сопляк!

Марек знал: попадись только удобное место, и противник даже матери не побоится. И он с отчаянием отыскивал глазами своих товарищей. Но все они ушли вместе с Панчухой — Якуб Крист, Матей Ребро, Либор Мачинка. Марек в безвыходном положении: со всеми вместе ему нельзя идти из-за Панчухи, и вдвоем с матерью возвращаться опасно — по милости охухловцев. Ведь тот не знает, что Марек покаялся в своем грехе. Да если б и знал, все равно не простил бы обиду, как ни проси. Наоборот, еще сильнее отколотил бы Марека, — потому что, во-первых, охухловские ребята прощать не умеют, а во-вторых, считают всякие извинения слабостью. Они больше уважают дерзких на язык, привыкнув думать, что грубость есть признак храбрости.

И все же Мареку удалось от них скрыться. Он надел куртку, вывернул наизнанку шапку и нахлобучил на голову. Сделал он это тогда, когда мать сняла праздничную шаль и покрылась будничным красно-желтым турецким платком. Они спустились в деревню, не замеченные врагами. Теперь скорее купить гостинцы: по одинаковому свисточку для близнецов, перстенек для Магдаленки да кисленьких леденцов для всех. И несколько булочек к маковых рогаликов. А Марек на ту монетку, которую дали ему маменька после того, как он рассказал ей, что отдал свою нищему, купил свирель — губные гармошки стоили полкроны; да еще у него осталось на колечко с красным камушком, — он купил его, когда мать отвернулась, встретив сестру из Подгая, тетку Катарину.

К ним еще подошел Яно — семнадцатилетний двоюродный брат, почти взрослый! Марек так и просиял от радости. Сейчас же снял с себя куртку — жара стояла, как в топке паровоза, — и привел в порядок шапку. Теперь ему не надо бояться охухловских мальчишек. Марек рассказал Яно обо всем; матери-то не посмел признаться, слишком сильно в нем мужское самолюбие; он мужчина и должен сам справляться со своими делами. Яно только расхохотался. Ему-то что — он сильный.

Пошли домой. Знойное марево дрожит в воздухе. Тут всего можно ожидать — в такую погоду часты грозы. Но тетка Катарина хочет еще отыскать дочь; Геленка уже совсем взрослая, скоро замуж пора. Катарина знает, где ее искать: во дворе корчмы — там, где навес для танцев. Цыгане играют, вино льется, пиво пенится; танцующих столько, что яблоку негде упасть, — храмовый праздник в Святом Копчеке! Теткина Геленка ничуть не обрадовалась, что за ней зашли; поворчала, но подошла к матери, хотя цыгане как раз заиграли чардаш. Тетка Катарина разрешила ей сплясать еще один танец — пусть запомнит праздник в Святом Копчеке! Тем более что Геленку уже зовет один, такой же, как и она сама, будто начиненный здоровьем, парень. Тетку Катарину от радости так и распирает, — жаль только, что на шляпе Геленкиного кавалера ленточки: значит, он уже призван.

За чардашем следует полька, за ней — вальс, а Геленка все кружится. Тем временем Марек приметил в углу за столом Панчуху: пьет в компании с Болебрухом. Двоюродный брат Яно тоже набрался духу, пошел плясать. У Кристины с сестрой есть о чем поговорить, на что посмотреть. Марек почувствовал, что про него забыли, и решил пройтись. Осмотрел повозки и коляски под огромным навесом; тут же стояли лошади. Заглянул в распивочную, откуда нанятые на праздник подавальщики таскали графины с вином и кружки с пивом во двор, к столикам. Вдруг кто-то навалился Мареку сзади на спину, закрыл ладонями глаза.

— Угадай, кто?!

Он испугался было, вздрогнул, готовый к худшему. Но голосок был тоненький, легко угадать чей: Люцийки! Прямо медовый голосок! Марек густо покраснел. Оглянулся — не смотрит ли кто. Но во дворе все были заняты совсем другими делами. Им и в голову не приходило подглядывать за детьми.

— Что ты купил мне в подарок от святого Рохуса?

Дурацкий вопрос. Как на него ответишь? Рука, правда, опустилась в карман, да там и осталась. Пальцы теребят колечко с красным камушком.

— А я тебе — вот что! — И Люцийка развернула платочек. — На!

Марек вспыхнул как солома. Сам не зная, что делает, вытащил руку из кармана, — ведь он научен брать, когда дают, — разжал кулак, и в глазах Люцийки блеснул перстенек на ладони Марека! Женщины, даже совсем маленькие, хватают все блестящее, как кошка мышку. Как это у них получается — загадка: хвать — и перстенька уже нет как нет на ладони мальчика! Взамен опустилось к нему в карман пряничное сердечко с зеркальцем. Оно жжет Марека, как раскаленный уголек. Вернуть бы — да некому, девчонка бросилась наутек. Уже издали крикнула:

— Берегись того, кого ты крестом перекрестил!

Марек бродит по двору, пробирается в толпе. Рука его сама собой лезет в карман. Сердечко он вытаскивает не целиком, только краешек, поглаживает взглядом выведенные на нем слова:

«СЛЮбовью» —

и опять в карман. Если б маменька знали!.. С чувством вины смотрит он на танцующих. Ни за какие муки не выдаст он своей тайны!.. Ой, а вон тетка Эйгледьефкова пляшут с каким-то толстяком; тетка Филомена даже похорошели: румяная стали, как свекла… Но кто это откалывает коленца посреди круга? Марек протер глаза. Господи! Да ведь это тот самый убогий со страшными язвами на ногах, — ну да, это он, и его сообщница, что сидела с ним на лестнице «Голгофы»! Ах, гусь его залягай! А теперь-то каким франтом! Зря денежки пропали!..

Но Мареку некогда разевать рот: откуда ни возьмись, перед ним вырос охухловский мальчишка, и с ним его дружки.

— Ага, вот ты где, сопляк!

Марек везучий! Его двоюродный брат со своей девушкой кружатся у самого края танцевального круга.

— Яно, меня бью-у-ут!

Ему и впрямь съездили по уху, но только один раз. Яно щедро наделил охухловских ребят затрещинами и оплеухами. Они разбежались, Яно хотел еще наподдать под зад одному из них, но не успел. Насколько он сильнее, настолько же они быстрее в беге.

НОЧНОЙ ДОЗОР

Открыв Америку, Христофор Колумб сделал благое дело для зеленомисских гоштачан, зато сильно подвел волчиндольцев. Благодаря Колумбу гоштачане кое-как перебиваются на картошке. Набивают ею животы до отказа: едят картошку вареную, жареную, в похлебке, в подливке, с капустой, в хлебе, в оладьях, в галушках — и даже в свинине, потому что и свиней-то выкармливают картошкой. А вот Волчиндол по милости Колумба совсем разоряется. Ведь, кроме всякой прочей нечисти, из Америки занесли к