Красное вино - Франтишек Гечко

ним филлоксеру! Картофель и филлоксера — как жизнь и смерть: жизнь Гоштакам, гибель Волчиндолу! Если бы Иисус Христос проповедовал Евангелие не в Иерусалиме, а в зеленомисских Гоштаках, пятый стих в молитве «Отче наш» звучал бы так: «Картофель насущный даждь нам днесь!» И если бы христианские литании довелось складывать Томашу Сливницкому, в жаркой мольбе измученного человечества появились бы четыре смиренных слова вместо трех: «От мора, голода, войны и… филлоксеры избави нас, господи!»

Филлоксера — настоящее бедствие для Волчиндола. И не сжигает, как мороз, не побивает, как град, — ее едва глазом разглядишь, — а доводит до отчаяния двести жителей Волчиндола. Была б она вроде личинок каких-нибудь, бабочек или жуков, толстая, самодовольная, — ладно, можно было бы понять: большая она, много жрать ей надо. А филлоксера — насекомое крошечное, куда меньше булавочной головки, и почти не повреждает корешок лозы: вонзит свое жальце — и сосет кисловатый сок. Ничего страшного, но там, где присосалась филлоксера, тотчас появляется черная гниль, — и несчастье тут как тут.

Итак, сама по себе филлоксера большого вреда не приносит. Чтоб вредить виноградникам, ей нужно соединить свои усилия с черной гнилью. Совершенно так же, как Жадному Волу нужны для пакостей векселя, а Шимону Панчухе — его безграничная жадность. Не будь векселей да жадности, зеленомисский приход насчитал бы еще две добропорядочные души. А не будь черной гнили — виноградари не покупали бы сероуглерод. На свете иной раз все до того перепутается, что получаются непостижимые противоречия. Например, если б кто задался целью искоренить векселя в Зеленой Мисе или жадность в Волчиндоле, тому пришлось бы сначала укокошить Жадного Вола и сжить со света Шимона Панчуху. А кто намерен остановить гниение виноградных корней, должен душить филлоксеру сероуглеродом.

Но сероуглерода в продаже нет. Вещество это наверняка создано дьяволом: с огнем не подходи, коль не захочешь ада на земле! Отсюда видно, что материя эта будто нарочно создана для гранат, снарядов и мин. С сероуглеродом они лучше рвутся, лучше жгут, лучше уничтожают. А виноградники тем временем теряют силу, желтеют и высыхают. В прошлом году выкорчевали четверть всех лоз и засадили землю картошкой. В этом году выкорчуют вторую четверть. Так что есть надежда, что через год-другой в волчиндольские подвалы не будут сливать вино, а, как в зеленомисских Гоштаках, насыплют туда картошку. Счастье еще, что жил когда-то человек, открывший Америку. Оттуда нагрянула на Волчиндол филлоксера, но оттуда же — кружным путем, через Гоштаки, — прибыла картошка, чтоб поддержать жизнь волчиндольцев.

Однако, хотя жизнь в Волчиндоле явно обернулась к людям изнанкой, надежда все же не исчезла. Есть еще здесь нечто такое, чем можно полюбоваться. И это нечто — дело рук Урбана Габджи: виноградники на Волчьих Кутах и Воловьих Хребтах на диво здоровы, так и гнутся под тяжестью гроздьев уже почти спелого винограда. Теперь-то и стало видно, какая мудрая голова была у Урбана. Ничего он не побоялся. И пусть Большой Сильвестр называл Урбана голодранцем, а Шимон Панчуха — негодяем, — быть может, был Урбан и тем и другим, — но сейчас все поняли, особенно при виде захиревших виноградников обоих волчиндольских тузов, что был он предусмотрительный, умный человек, хоть сажай его в кресло старосты. Кто из мужиков послушал Урбана Габджу, заменил европейскую лозу американской, тот может со спокойной душой «пасть за императора и отечество», потому что жена будет поминать его только добрым словом и до тошноты будет рассказывать детям, какой у них был заботливый отец.

Нежданно-негаданно Кристина заняла в Волчиндоле первое место. Сама филлоксера оказалась против нее бессильной. И кто раньше жалел Габджову, теперь завидует ей.

Так, пожалуй, лучше для нее: тому, кого жалеют в Волчиндоле, следует убраться из этой земляной дыры, и как можно скорее.

Шимон Панчуха завидовал Кристине еще тогда, когда все ее жалели. Теперь, когда все ей завидуют, — он ненавидит. Во всех его виноградниках, — а их у него немало, — торчат почти одни голые колья, побеги едва вытянулись на локоть; так что приходится ему браться за лопату — выкорчевывать кусты. А виноградники Габджи, Эйгледьефки, Кукии, Райчины, Винички, Мачинки, Ребра, Святого, наполовину — Апоштола с Бабинским и Сливницкого на одну треть — здоровы. Ничего им не делается, не хватает только сборщиков да носильщиков.

Большой Сильвестр, правда, взялся за ум, да поздно. Высадил американские саженцы на шести ютрах, и они принялись, однако большого урожая ждать от них еще рано. Только через год-другой. Панчуха и этого не сделал. Денег пожалел. Остальные же виноградари и хотели бы, да не смогли по бедности. У каждого есть участок или участочек привитой лозы — немножко, только так, напоказ. А сейчас, во время войны, пересаживать виноградники нельзя: некому землю перекапывать, некому делать прививки. Мужики на войне: воюют, валяются по лазаретам, кормят вшей в лагерях военнопленных и — хотя это еще точно не известно — отдают богу душу…

Весной Марек Габджа привил у Павола Апоштола целых четыре тысячи саженцев. Марек теперь единственный «мужчина», владеющий этим искусством. Привитые саженцы посадили в «питомнике», в саду Апоштола, но половина завяла. Однако и две тысячи новых кустов — это уже кое-что, хотя Апоштолу со Сливницким нужно в десять раз больше. Мареку заплатили поденно за десять дней — по два гульдена за день, да еще за три недели, что он сторожил ящики, — по гульдену в день. В общей сложности мальчик заработал полсотни, — а ведь их не было бы, родись он от плоти и крови другого отца. Но он сын Урбана Габджи! Он заменил отца, пока тот сражается за императора и отечество… Черт бы побрал обоих — и отечество и императора!

Итак, в Волчиндоле есть люди двух сортов: одни мучаются, имея мало, другие живут в страхе, имея много. Те, у которых мало или совсем ничего нет, не стали бы возражать, если б и все прочие по миру пошли. Нельзя забывать и другое: от зависти до воровства один шаг! И те, у кого виноградники растут на американском подвое, дрожат от страха, едва свечереет. Они готовы отдать что угодно, лишь бы солнышко хоть с месяц кружило по небу и не закатывалось вовсе и был бы все время день. Потому что волчиндольские дети и женщины трусят только по ночам — днем они храбрые.

К несчастью, ночной бродяга месяц выходит из повиновения как раз в такую пору, когда виноград с особенной жадностью впитывает сладость и пряные соки земли. Две недели будет месяц дремать в материнских объятьях. А Кристина Габджова уже нашла следы в винограднике на Волчьих Кутах. Эти следы привели ее прямиком к месту