Красное вино - Франтишек Гечко

кражи: не хватает ведер пять французской шаслы, круглой и желтой, что идет нарасхват в Сливнице! Земля под кустами примята, в пяти местах отпечаталось дно резной корзины, и рядом с каждой такой печатью вора есть и подпись: ямки от колен, одетых в вельветовые брюки! Марек тотчас вспомнил, кто у них носит штаны из вельвета, сообразил и то, что корзина могла быть только резной; одного он точно не знает — которая из пяти женщин, ушедших утром на станцию в Блатнице, повезла в Сливницу их французскую шаслу.

Сторож Негреши поморгал, плюнул и не сказал сначала ни слова, — и в этом еще не было ничего умного. Затем он высказал мысль, что вора надо увидеть и поймать, а тогда уж указывать на него пальцем, — и это было уже умнее. Но самым умным со стороны Негреши было то, что он в конце беседы страшно выругался и пробормотал себе под нос:

— Недалеко унес вор ваш виноград! Сдохнуть мне на этом самом месте, коли я не доброшу до него камнем!

Конечно, речи и брань Негреши тратились впустую. Обворованному бедняку лучше и не слушать его. Негреши старик славный, любит выпить, поесть, и все свои обязанности — звонаря, церковного служки, письмоносца — он исполняет превосходно. И в сторожах до сих пор тоже был удачлив. Вора он, правда, ни одного еще не поймал, хотя сторожит волчиндольские виноградники уже лет пятьдесят с гаком. В Волчиндоле не воруют виноград. Зачем? Зеленая Миса со своими Гоштаками и Местечком по горло наедается виноградом во время сбора да еще домой уносит в ведрах и корзинах. Красть виноград — совершенно ненужное для зеленомищан занятие. Они воруют только то, о чем знают наверняка: добром не получишь. Это — местечская кукуруза, клевер в имении Иозефи да златопольский лук. Волчиндольский виноград они оставляют в покое — иначе не могли бы они с чистой совестью являться на сбор урожая, где им отвалят больше винограда, чем они сумели бы наворовать при всей своей вороватости.

Итак, спрашивается: кто вор? Кто обобрал Кристинину французскую шаслу? Вот загадка, которую старается разгадать весь Волчиндол. Военнопленные, которых присылали на полевые работы, давно вернулись в Сливницу, — их отозвали строить железную дорогу. Украли не они. Вором мог быть только свой, который и в темноте сумел найти, где у Кристины на Волчьих Кутах растет французская шасла. А из своих это мог быть лишь тот, у кого филлоксера пожрала весь урожай. Но таких много. Отпадали женщины и дети — они ни за что не вышли бы из дому темной ночью: по ночам волчиндольские женщины и дети боятся всяких привидений — от босорок до ласиц. Нигде нет таких суеверных и боязливых людей, как в Волчиндоле. Ведь вон как глубоко расщепилась здесь земля, и получилось как бы преддверие ада. Вся расселина так заросла кустами и деревьями, словно тут высунулась борода самого сатаны, не бритая от сотворения мира. Здесь и днем-то впору струсить, не то что ночью, когда не видишь, куда ногой ступить. Но и среди мужчин, которым сам черт не страшен, трудно предположить вора. Никто ведь не станет подозревать старого Томаша Сливницкого или Большого Сильвестра. А Павол Апоштол ложится спать с курами; кроме того, он не способен воровать даже у себя самого. Молодой Мордиа из дома номер тридцать четыре так уходится за день, что едва дождется вечера, когда можно повалиться на кровать: один, как прародитель Адам, строит он хлев для коровы. А тех нескольких старичков, что едва ноги таскают, грех и в расчет принимать. Кто же еще? Неужто Негреши? Ах, совесть его белее, чем звонница при часовне святого Урбана! Панчуха? Стоп — тут-то и остановимся! Но Шимон Панчуха, у которого слух, как у кошки, бросает презрительно:

— Да она сама обобрала, знаем мы таких бесстыжих!

Кристина не в силах рта раскрыть. Дня два-три ходит заплаканная, но ничего не говорит. Лишь на четвертый день, найдя помятые ряды в винограднике на Воловьих Хребтах, воскликнула в отчаянии:

— Господи Иисусе, и тут!..

На этот раз вор выбрал розовый мускат, у которого гроздья величиной с кувшин. И пришел он сюда с путной — унес килограммов тридцать! Если б хоть сейчас снять урожай — так нельзя ведь. Недели две надо еще выждать, чтоб созрел, дошел виноград, засахарился, заблагоухал. Но до той поры разворуют половину урожая… Что делать Кристине? Детей полна хата, налоги плати, и за муку уже задолжала; да корове на зиму надо купить ячменной соломы и сена, да поросятам — кукурузы… Сердце Кристины каменеет, стоит ей вспомнить отца настоятеля: толст как бочка, есть у него все, что пожелает, проповедует любовь к ближнему, а приходские земли пожалел сдать бедноте, которая арендовала их с незапамятных времен! Богачи Сильвестр Болебрух и Жадный Вол святому отцу милее. Был бы дома Урбан, не случилось бы пропажи. Вор бы хорошенько подумал, прежде чем ступить на Волчьи Куты или на Воловьи Хребты. А Марек совсем еще ребенок, ночью ему страшно. И спать ему надо, и так худой как щепка. На Негреши, как видно, положиться нельзя. Идет по деревне, сапогами шаркает и кашляет все время — тут уж разве глухой его не услышит. Вор притаится за кустом, пока сторож пройдет, а потом срезает себе в удовольствие. Молитвы не помогают. Розовый мускат был украден в ту самую ночь, когда Кристина молилась. Вот собака — та помогла бы. Но Кристина сбыла собаку с рук сразу, как только ушел Урбан: она всегда считала, что пес обходится дороже, чем свинья. Жрет столько же, а свиное сало куда выгоднее собачьего. Что осталось ей делать? Попробовать самой сторожить с Мареком!

Кристина будит его перед полуночью, мальчик поднимается с трудом; одевается, натягивает сапожки, еще не проснувшись. Только уж когда вышли тихонько из дому, Марека окончательно приводит в чувство холодок, что тянет с Оленьих Склонов. Так идут они — впереди Марек, за ним Кристина, — идут, шатаясь, как тени! На Волчьих Кутах не страшно — дом близко, и все-таки, дойдя до вершины холма, где растет португал, оба уже дрожат как осиновый лист. Марек вооружен давилом, которым уминается мезга в прессе, Кристина — палкой от метлы. Этой палкой она то и дело ударяет по колышкам. Марек сердится, говорит — вор убежит; но на самом деле он боится, как бы вор не услыхал, где они: долго ли пристукнуть их чем-нибудь! Мать и сын вглядываются в темные лозы. Листья шуршат, шевелятся под ветерком. Иной раз оба останавливаются перед каким-нибудь кустом, высунувшимся из ряда, — от страха им кажется,