Красное вино - Франтишек Гечко

— Вор! — завопил мальчик, отпрянув назад, к матери.

Но Кристина уже опускалась на землю. Вор выпрямился, — оказалось, что был он не очень-то рослым. Марек попятился, выставив впереди себя давило, споткнулся о распростертую на земле мать, но теперь ему уже было все равно. Как зверь, который огрызается, когда ему уже не остается выхода из ловушки, Марек ударил вора еще раз — и вдруг разглядел, что это Шимон Панчуха! До того это было ужасно, что больше Марек не смог бить, хотя страх постепенно исчезал. Марек даже рад был, что вором оказался всего-навсего Панчуха. Ободрило его и то, что мать поднялась с земли. Он ядовито спросил:

— Что же вы у нас воруете, дядя Панчуха? Или своего не хватает?

Кристина крикнула:

— Беги, Марко, он убьет тебя!! Лю-уууди, помогиииите!

Панчуха трусливо кинулся к своей корзине и, подхватив ее, побежал из виноградника. Марек догнал его, принялся колотить давилом по голове. Вор бросил корзину и давай бог ноги через соседний виноградник, исчез в густой тени сада. Преследовать его было опасно.

На крик наших караульщиков, тащивших пустую корзину — виноград высыпался по дороге, — от часовни святого Венделина отозвался Негреши. Кристина с Мареком дождались, пока он подойдет, и рассказали, кого застигли на месте преступления. Показали корзину, Негреши ощупал ее — и впрямь резная! Старик сторож отправился вместе с Габджами к Волчьим Кутам, ругаясь на чем свет стоит. Прибежал Томаш Сливницкий. Кристина повторила свой рассказ. Проснулась Филомена Эйгледьефкова, и ей надо было поведать обо всем — да как можно громче, чтоб весь Волчиндол узнал, каков его выборный и казначей! Серафина Панчухова злобно распахнуло окно.

— И как у вас языки не распухнут! Да ведь мой муж со вчерашнего утра в постели лежит, подняться не может! И не стыдно бесчестить невинного человека! Ничего, вы за это поплатитесь, курвы паршивые!

И окно было захлопнуто с такой силой, что стекла посыпались.

Кристина плакала. Марек скрипел зубами.

Пришедшие утром жандармы нашли Панчуху действительно чуть ли не при смерти — на голове у него вздулась знатная шишка. Всю ночь он хлестал вино, как свинья. И все же такова была справедливость, что, хотя весь Волчиндол кипел возмущением, — вину переложили на Кристину с Мареком: они-де украли резную корзину у Панчухи, чтобы обворовывать самих себя!

СМЕРТЬ ВОЛЧИНДОЛЬСКОГО СТАРОСТЫ

Давным-давно, когда еще не читали календарей и не догадывались, что земля ходит вокруг солнца, выдумали люди сказку: будто некий великан подпирает нашу планету плечами. Коломан Мокуш рассказал волчиндольским детям, что древние ваятели высекли из камня этого гиганта с тяжелым шаром на спине. Скульптура, сказал он, находится в Риме; и кто на нее смотрит, тот не только видит, как гнется под тяжестью силач, но и слышит, как трещат его кости и рвутся мышцы!

Побасенка Мокуша не так уж бессмысленна, как может показаться, в нее вполне можно поверить: ведь и в наши времена есть люди, сгибающиеся под бременем, — они тащат на себе столько забот, что кости трещат и мышцы рвутся. И вовсе не надо ходить за ними в Рим: возле Паршивой речки живет великан, что несет на плечах весь Волчиндол, — это старый Томаш Сливницкий. Чем старше он, тем крепче становится. Удивительно, откуда только берется у него столько сил. Кроме собственного хозяйства, на плечах его и волчиндольские кооперативы, и обязанности старосты. Если б все это положить на весы, сразу стало бы ясно, кто сильнее — тот гигант с единственным шаром на спине или Томаш Сливницкий со своими тремя ношами на плечах!

Когда при внеочередном призыве взяли в солдаты Венделина Бабинского, в Волчиндоле ждали, что община выцарапает его как незаменимого. Зеленомисский нотариус, однако, полагал, что с обязанностями старосты в такой дыре, как Волчиндол, справится и Шимон Панчуха, ежели на это место не позарится Сильвестр Болебрух. Нотариус черкнул несколько слов на ходатайстве старого Иозефа Бабинского, и это решило дело: волчиндольский староста тоже отправился воевать за отечество и императора. Правда, Венделину Бабинскому подкатывало уже под пятьдесят, но сила в нем была большая, и это определило его судьбу — стать грудью против врага. А кресло старосты, хотя Шимон Панчуха уже и примерял к нему свой тощий зад, занял Томаш Сливницкий, — и вот почему. Окружной начальник был того мнения — и это мнение доконало зеленомисского нотариуса, — что зады, подобные Панчухову, имеют слишком слабые затычки, а он, окружной начальник, не допустит, чтоб Волчиндол, где родится доброе вино, провонял, как хорьковая нора. Этого же испугался и Большой Сильвестр и своим вирилистским голосом помог взвалить на Сливницкого новые хлопоты.

Для честного человека быть старостой в пору глубокого мира — примерно то же самое, что для приличного турецкого паши (если только существуют приличные турецкие паши) иметь двух жен. У него уйма хлопот с обеими женами и с детьми от двух матерей, но если он обладает хоть какой-то энергией, то ему не обязательно сразу вешаться. Однако стать главой деревенской общины во время войны, когда весь мир вывернулся наизнанку, — это для честного человека такой сложный случай, что и не передать. Следовало бы запретить честным людям занимать должность старосты в военное время. В военное время такая должность хороша для прохвостов. Люди в такие времена совсем дичают и, не имея под рукой другого начальства, все сваливают на старост. Староста виноват во всех бедах, обрушившихся на них: староста сопровождал мобилизованных до города, староста переписывал рогатый скот и свиней, староста выдавал бумажки на реквизицию, староста замешан в том, что таких-то не освободили от фронта, староста не добился муки для бедных, он виноват, что нет уксуса, керосина, табаку. Он слушается господ.

Томаш Сливницкий не очень-то слушался господ. С зеленомисским нотариусом он единоборствует, как с самим сатаной. Ему, нотариусу, все кажется, что Волчиндол лениво подписывается на военные займы, сдает мало говядины и свинины, мало поставляет вина, да еще за максимальную цену. Непатриотичен Волчиндол! Оливер Эйгледьефка, к примеру, вообще решил не воевать — и полк разыскивает его по всей монархии. Какой позор для нотариата! А Адам Ребро без конца пишет с фронта, что убьет нотариуса, если жена с детьми не получит пособия. Ну и нахальство со стороны «богача», у которого целое ютро под виноградом! А недавно Урбан Габджа, в ответ на телеграмму Сливницкого, явился сам — и только для того, чтобы