Красное вино - Франтишек Гечко

Никак нельзя сравнить ночной дозор на Волчьих Кутах с караулом на Воловьих Хребтах. Этот виноградник расположен пониже часовенки святого Урбана, напротив зловещего Бараньего Лба, и самые ближние к нему дома — далеко оттуда: Апоштола — много ниже, Ребра — гораздо выше. Вдобавок сад разросся густой, темный, и виноград стоит могучий, высокий, пышный. За каждым кустом может прятаться злодей с железным шкворнем в руках. На Воловьих Хребтах у Кристины начинают лязгать зубы. Крикни сейчас кто-нибудь у нее над ухом — совсем спятит. Со страху она шепчет бесконечные молитвы. Змеиное шипение исходит из ее губ, только и слышно, что «ссс» да «шшш», «ззз» да «жжж». А Марек словно вырастает из штанишек — страх так и уносит его ввысь. Чтоб хоть как-то удержаться на земле, он тихонько насвистывает, совсем тихо, как гусенок: «фью, фью, фью»… Ах, какое облегчение — возвращаться к саду вниз по Воловьим Хребтам! В саду караульщики немного посидели, пошептались, погоревали: эх, видели бы татенька, как мы тут сторожим! Однако сторожу не положено сидеть на месте, он обязан все время ходить по междурядьям, вдоль шпалер, ворошить кусты, прислушиваться. И надо быть то на Волчьих Кутах, то на Воловьих Хребтах, а лучше — одновременно и тут и там. Пока дойдешь до второго виноградника да пока вернешься — злодей две ходки успеет сделать. Перед утром, когда уже начало светать, мать с сыном возвращаются домой: все-таки осилили! Страх свой оставили за порогом, в комнату внесли только закоченевшие руки и ноги, — сентябрьские ночи в Волчиндоле пробирают до костей. Вот бы поспать дольше обычного! Мареку можно спать чуть ли не до полудня. Кристина поднимается, как всегда. Вечером ужо ляжет раньше. Ведь воры ходят только к полуночи да под утро, — тем она себя и утешает.

Вот чем занята волчиндольская женщина и ее сын, которому еще не исполнилось и тринадцать. Видно, справедлива пословица, что человек и к виселице привыкает. С каждой ночью делается холоднее и ветреннее, зато страх соответственно убывает. Уже знаком каждый ряд, известно, где как ступить, где остановиться, прислушаться. И молитвы уже не шепчут, не посвистывают, и ручкой от метлы не стучат по кольям. «Пожалуй, и привыкнуть можно», — думает Кристина. А Марек учится крутить над головой давилом — это здорово приободряет его.

Через неделю погода испортилась. Подул резкий ветер, и дождь стал накрапывать. На небе — ни звездочки. Тьма густа, как чернила. Кристина обмолвилась было, что в такие ночи воры не ходят, но Марек был другого мнения. Он считал: чем чернее ночь — тем сподручней вору. Сказал он это просто так, чтоб доказать матери, какой он бесстрашный. Кристина легла одетая, но проснулась после полуночи, — ее охватило странное чувство, будто какая-то сила тянула ее из дому — и не на Волчьи Куты, а сразу на Воловьи Хребты. Кристина посидела на кровати, потом ноги ее сами опустились на пол, и она принялась натягивать сапоги. Подняла Марека. Тот поворчал, но встал. Оделся в темноте. Выйдя на кухню, натянул на себя еще отцовский кожушок. Кристина закуталась в шерстяной платок. Послушали у двери, — спокойно ли спят дети, — и вышли. Тихо заперли дверь снаружи: Марек днем даже смазал замок.

Шли по памяти, они уже хорошо знали, куда ступить и где свернуть. Возле часовни святого Урбана прижались к живой изгороди: по шаркающим шагам узнали Негреши. Старый сторож поднимался в верхний конец деревни, откуда начнет объявлять, что пробил час пополуночи.

Миновали сад, расшумевшийся под ветром, и пошли тише — Марек впереди, за ним — вплотную — Кристина. Впрочем, они могли бы шагать свободнее, — все равно ветер выл, и виноградные листья стонали, будто рвались прочь. Поднялись до самой Долгой Пустоши, присели отдохнуть. Издали услыхали голос Негреши, он выкрикивал час ночи — сначала у дома Сливницкого, потом перед Эйгледьефкой, затем перед Апоштолом, дальше его не стало слышно. Пока дойдет до Чертовой Пасти, набежит половина второго. Так приятен зычный голос Негреши для матери и сына — будто им кто-то руку подал. И вниз зовет. Хорошо на душе у караульщика винограда, когда он знает, что и еще кто-то не спит — хотя бы далеко от него, на дороге.

Ночь выдалась скверная. Ветер нагонял тучи, но дождя все не было, лишь изредка принесет откуда-то горсть капель. Слишком холодно для дождя. И становится немного светлее — тучи редеют, местами совсем расходятся. Кое-где блеснула уже звездочка. Оттого что ночное небо хоть немного открыло звезды, Марек почти развеселился. Уже забылись те ночи, когда он от нервной дрожи слова не мог вымолвить. И Кристина от него заразилась отвагой. В сущности, если как следует подумать, что питает их смелость и помогает блуждать по ночам, то можно прийти к невозможному на первый взгляд выводу: да не что иное, как голый страх! Нечто подобное происходит с солдатами на фронте: когда уже выхода нет и смерть замахнулась своей косой — о нет, тогда солдаты совсем не думают об императоре или об отечестве — они испытывают такой невыносимый страх, что он оборачивается у них в крови геройством. Все, что говорит о героизме зеленомисский настоятель, когда на него накатывает прилив патриотизма, — все это пустая болтовня. Побудь он хоть одну ночь в шкуре караульщиков на Воловьих Хребтах, его представления о геройстве совсем изменились бы, и он, вероятно, был бы глубоко поражен, поняв, на что способен страх.

Ага — у кустов желтого медовца, где круче всего склон Воловьих Хребтов, где теплее всего земля, увидела Кристина что-то темное — будто мешок брошен. Она теперь хорошо знает, как выглядит ночью ее виноградник, но такого пятна здесь еще не было. Кристина оцепенела. И хочет крикнуть, да не может — страх сдавил горло, она только смотрит не отрываясь. Марек прошел еще несколько шагов, но, перестав слышать за спиной дыхание матери, вернулся. Тоже заметил темное пятно. Что это может быть? Тотчас вся отвага покинула его — ни за что он не подойдет, чтоб рассмотреть загадочный предмет! А какой смелый был совсем недавно, когда слышал голос Негреши! Так бы и убежал сейчас вниз по дорожке, но что подумает о нем маменька? В общем, нет Мареку ходу ни туда и ни сюда. Страх леденит спину, на лбу выступил пот. Рука, сжимающая давило, дрожит. Марек поднял ее — и сразу приободрился от этого движения. Теперь он кажется себе солдатом с саблей — ведь он идет не с голыми руками!