Красное вино - Франтишек Гечко

чуть не до смерти уходить такого мирного жителя, как Шимон Панчуха. Потом осмелился ввалиться к нему, к нотариусу, в кабинет, потребовал составить протокол на Панчуху, да еще под свою диктовку! Счастье, что под рукой оказались жандармы — отвели Габджу в Сливницу. Его ждет маршевая рота, а после войны, если не подохнет, — заключение в крепости.

— Дерьмо собачье! — ворчит про себя старый Сливницкий, направляя свои стопы к Жадному Волу.

Корчмарь раскормлен, как рождественский гусь. Он должен поставлять продовольствие волчиндольскому кооперативу виноградарей, но не поставляет. В Сливнице-то продукты получает исправно, а тут отговаривается, будто нет у него в списках Волчиндола. И все, что лежит у него на складе, предназначается якобы для Зеленой Мисы, для Углиска, Верхних и Нижних Шенков и пес его знает для кого еще.

— А это что?

Томаш Сливницкий вертит бумажку в своих стариковских руках. И он читает корчмарю по этой бумажке, сколько того и иного товара тогда-то и тогда-то отпустил оптовый поставщик, — товара, записанного за Волчиндолом.

— Подотритесь своей бумажкой! — не сдается Жадный Вол.

Сливницкий не обижается. Он-то хорошо знает эту скотину. Только кликнул в дверь Рафаэля Мордиа, стоявшего у телеги на дворе.

— Ну-ка, дай ему по роже на мою ответственность!

Жирный, как боров, корчмарь валится от удара на мешки с мукой, солью и сахаром. Он сразу обмяк и наложил полные штаны. Но из склада его не выпускают. Волчиндольский староста нечувствителен к неприятным запахам. С помощью Рафаэля он усаживает торгаша на стул. Мордиа вскидывает на плечи мешки, словно они ничего не весят. Рафаэль мужик крепкий что твой буйвол. Вскоре на телегу уложено все, что значится в бумажке. Так, теперь заплатить. И взять расписку. И приложить печать. И вежливо попрощаться.

— Ну, оставайтесь с богом! Вот ведь можно было обойтись и без шума!

Да, бывает в жизни такое. В жизни — и в деятельности старосты. И это еще не самое худшее.

Куда больше мается Томаш Сливницкий с кооперативами. Кредитное товарищество еще туда-сюда, там сидит Павол Апоштол, он теперь всем заправляет. У него чистая работа: принимать геллеры и кроны, выдавать полусотни и сотни в виде ссуд людям, которым сначала надо заглянуть в душу, а потом уже во двор. Имущество — вещь, можно сказать, второстепенная, — все равно от него мало проку, если нет совести у владельца.

Зато кооператив виноградарей никому не перепоручишь. Нет такого человека в Волчиндоле, который подпер бы его своим плечом. Нет в Волчиндоле крепких плеч, все на фронте: подпирают стены монархии, которые зашатались в вихре войны. Да и не к чему подпирать кооператив, все равно он уже еле дышит от малокровия. Сначала расцвел на диво, потом неурожаи подставили ему подножку, а теперь чуть поднялся опять — свалилась война.

Кооператив очень небезопасная игрушка, особенно если попадется в руки богачей, а таковы в Волчиндоле Большой Сильвестр с Панчухою; весь интерес богачей в том, чтоб немножко поиграть, а потом испортить. Они как шкодливые дети из богатых семей: увидят во дворе бедняка кучку маленьких оборвышей, которые возят ловко сбитую самодельную повозочку, то пустую, то груженую, увидят, как радуются бедные дети, что так славно катится игрушка, — и зависть сжигает их сердца. Сначала позубоскалят из-за плетня, потом перелезут во двор, оттолкнут владельцев игрушки, один схватит за оглобельку, другой плюхнется задницей в кузовок, оси затрещат, кузов свалится наземь — и конец забаве. Вот почему тем кооперативам, которые верят в успех своей игры в кооператив, созданный только для бедных, следовало бы тщательнейшим образом запирать калитку от шкодливых детишек богатых родителей.

Сначала Томаш Сливницкий открыл дверку кооператива для Болебруха, — как хороший игрок, он усмотрел в Большом Сильвестре козырного туза; а затем — и для Шимона Панчухи, который стоил не меньше десятки. А кто знаком с карточной игрой, тот понимает, что значит иметь на руках сразу и туза и десятку! Вполне доволен был старый Томаш. А вот сейчас, когда половина членов решила выйти из кооператива или продать свои паи Болебруху и Панчухе — кто больше даст, — ему не очень-то весело. Устав кооператива прост и ясен: на каждое ютро — пай, на каждый пай — голос. И вот, поскольку кооператив бездействует уже второй год — и вина не покупает, и сливовицу не гонит, и фрукты не заготовляет, только Рафаэль Мордиа продает по вечерам в кооперативной лавке самое необходимое продовольствие, — постольку есть причина объявить ликвидацию. Тем более что задолженность все растет, растут и проценты на нее — и в кредитном товариществе, и в Сливницком банке, и в будапештском «Kisgazdaalap’е». Не объявишь ликвидацию — объявят распродажу с торгов, как уж издавна повелось. Затем следует аукцион, и имущество кооператива скупает тот, у кого есть деньги, — а таким человеком может быть только Большой Сильвестр. Одно утешает Томаша Сливницкого: земля, на которой стоит здание бывшего кооператива, не переходит Сильвестру, она записана как владение кредитного товарищества. Большой Сильвестр, при всем своем уме и всеведении, не знал этого; рвет на себе волосы, да этим делу не поможешь! За пользование землей он вынужден разрешить, чтобы Рафаэль Мордиа от имени кредитного товарищества продавал в бывшем кооперативном доме продовольствие голодному Волчиндолу. Если б не это, совсем помутилось бы в голове у Томаша Сливницкого. А так благодаря его усилиям для Волчиндола сохранилась хоть клетушка с кухонькой, предназначенная по замыслу для кооперативного кладовщика. Сохранится это помещение по крайней мере до тех пор, пока Большой Сильвестр с помощью разных параграфов не одолеет кадастровую запись в поземельной книге. Однако на сей раз у него — хоть и длинен он, как телеграфный столб, — руки коротки, потому что закон, который, правда, не охраняет человеческие жизни — они-то дешевы, — как зеницу ока бережет любой самый ничтожный клочок земли. Если земля свободна от долгов, никто не может ее тронуть. От владельца ее отторгнет одна лишь смерть. А кредитное товарищество, хоть и крошечное, удивительное живуче. Карликовые общества, учрежденные бедными людьми, движимыми страхом за жизнь, вообще не умирают. А Павол Апоштол достаточно силен для того, чтобы выдворить из общинной винодельни обоих волчиндольских богатеев, заявившихся разом со своими взносами.

— Здесь похорон не будет! — крикнул Апоштол им вслед и захлопнул дверь.

Однако похороны — такое событие, которое меньше всего считается с захлопнутой дверью. Похороны — результат стечения обстоятельств в сочетании с неверным шагом. Ничего особенного. Свистнет пуля — и готово дело. Сколько таких пуль посвистывает над головами людей в окопах! Если б каждая приносила смерть, — давно бы уж кончилась война. Но свист не всякой пули смертоносен: разве одной из тысячи. Вот почему