Красное вино - Франтишек Гечко

— Пробил двенадцатый час!..

И будто сорвался голос у сторожа, всхлипнул он.

Сливницкий вернулся к прессу, машинально взял четверть, наполнил соком из лохани. Выльет ковш — и вздохнет, задумается. Вот присел на раму пресса, сидя стал черпать ковшом, и весь его вид выражал одно: скорбь. Потом, обхватив четверть, стал спускаться в подвал — медленно, словно нес величайшую жертву на алтарь своей жизни. Что ни ступенька — то горькая жалоба. В зажмуренную пустоту подвала падали печальные слова — будто яблоки с яблони, когда приходит их время.

Маленький был — скатился как-то с лестницы…

Всегда непоседливый такой был мальчонка…

Ни разу пьяным не напивался…

И слушался…

Сыночка своего в Зеленой Мисе так ни разу и не повидал…

Свеча погасла. Пришлось идти в темноте. Бродильные чаны работали, как призрачные часы. Знает старый Томаш, сколько шагов надо сделать еще — семьдесят лет считал те шаги. Но до бочки он так и не дошел: на неровном полу подвернулась нога; он упал боком, и сок из четверти облил его. Из глаз посыпались искры. И не стало никакого желания вставать. Так ему хорошо… Зажглись какие-то свечи. Боль уходит, его охватывает счастье. Он видит сына — сын жив, здоров… Дурная весть была только сном. Сын идет навстречу, с погонами ефрейтора…

— Здравствуй, сынок, надолго ли отпустили?

Потом наступила тишина. Лишь бродильные чаны работали, как призрачные часы: бульк-клох-жвх!

Утром, когда его вынесли, люди думали, что умер он от раны на голове — падая, ударился о край бочки. Но доктор Дрбоглав написал в скорбном листе, в том месте, где указывается причина смерти, совсем другое: какие-то каракули с маленькой двойкой на конце: «CO2»[51].

Письмо нашли только к вечеру. Прочитали по складам:

«…Палуш погиб… Похоронил его я, Урбан Габджа, ваш сосед…»

TÁBORI PÓSTAI LEVELEZŐLAP[52]

Организация зеленомисских церковных нищих — институт солидный не только численностью, но и внутренними своими достоинствами. Она насчитывает восемнадцать на все готовых и невероятно наглых членов, из которых двенадцать — старухи, шестеро — старики. Все восемнадцать вечно грызутся между собой, как волки, что не мешает им цепляться друг за друга, как репей. В этом их сила. Они образуют свою монархию: есть у них вожак, казначей и «советник». Добыча — то есть подачки, выпрошенные совместно, а также доходы от торжественных похорон, которым они придают блеск своим участием, — делится с образцовой справедливостью: деньги и натуральные взносы раскладываются на двадцать две равные кучки, и каждый хватает свою. Остаются четыре доли; две из них кладет в карман вожак, и по одной — казначей с «советницей». Это — установившееся за долгие десятилетия вознаграждение за труды должностным лицам нищенской гвардии.

Быть зеленомисским церковным нищим или нищенкой — большая честь. Но стать у них должностным лицом — уже почет. Число членов не должно превышать двадцати четырех: двенадцать женщин и столько же мужчин. В настоящее время женщин достаточно, и новые претендентки не будут приняты до тех пор, пока кто-нибудь из ветеранш не упокоится вечным сном. Мужчин мало, всего шесть, — старики быстрее мрут, и вообще в крови мужского племени как-то меньше склонности к попрошайничеству. Ну и ничего, по крайней мере, больше выходит на брата!

Обязанности нищих состоят в следующем: соборно принимать участие во всех больших богослужениях в зеленомисском костеле, четыре раза в год обходить Зеленую Мису и Волчиндол, собирая на братию, и в полном составе являться во все более или менее богатые дома, где лежит покойник. Прочее время им разрешается использовать по желанию: каждый может христарадничать где угодно, выпрашивать сколько сумеет — лично для себя. Итак, зеленомисские церковные нищие ведут двойственную жизнь: общественную и приватную. Их организация дает им возможность отлично справляться с проблемами той и другой. Живется им куда лучше, чем батракам в имении Иозефи, — они даже несравнимо зажиточнее обитателей гоштачских домишек или волчиндольских хатенок, подточенных филлоксерой.

После мессы, рассевшись на лавочках для нищих по обе стороны паперти, милая компания затягивает «Отче наш» и «Богородицу», и впечатление от этого получается просто страшное. Как будто души всех социал-демократов, попав в чистилище, просятся в рай либерализма. Даже Паршивая речка не шумит так в дни весеннего разлива. Верующий из какой-нибудь соседней деревни, забредший на воскресное богослужение в Зеленую Мису, явственней чувствует, как господь бог хватает его за ноги и стаскивает с эмпиреев на землю, проделывая все это коллективной и нераздельной десницей своих зеленомисских слуг. Что же сказать о тех походах, которые нищие предпринимают для пополнения общей кассы! Кучка оборванцев бредет из дома в дом, оглушая Зеленую Мису концертом такой мощности и заунывности, будто гундосит специально сконструированный для этой цели орган. Молитвы тянутся, как тесто для лапши, воздух содрогается от псалмов, не уступающих грозным хоралам войны. Ни одна хозяйка не решится отпустить таких просителей без щедрой милостыни. Пусть попробует поступить иначе — все косточки ей перемоют!

Сейчас зеленомисские нищие чинно сидят на скамьях в большой горнице, где лежит тело Томаша Сливницкого. Ночь, Негреши уже возвестил двенадцатый час, а Барбора Сливницкая все еще не встает с колен, тихо всхлипывает возле мертвого. Она уже и не видит ничего, и не слышит. Вся в черном, она машинально шевелит губами; по временам из груди ее вырывается высокий женский вопль, будто незримая пила вгрызается в сердце. Только эти вопли и проникают сквозь густую сеть молитв, которые бормочут нищие. А молитвы тянутся без конца, будто разматывается нить с катушки. И сердце несчастной старой женщины, доброй матери и верной жены — только оно одно из всех живых, что находится в комнате, проходит через все муки, через бичевание и венчание терновым венцом; это сердце, истекая кровью, всходило на свою голгофу, распиналось на своем кресте — да не единожды, а дважды: над павшим сыном и над мертвым мужем…

Зеленомисские церковные нищие не любят, когда после полуночи с их молитвами над усопшим смешивается плач его родных. До полуночи они еще кое-как терпят это, но после двенадцати им хочется остаться с покойником наедине. Поэтому они довольны, когда из боковой комнаты входит молодая еще жена Франчиша Сливницкого, чтобы поднять свекровь с колен и увести ее отдохнуть.

— Прилегли бы, матушка, не то вы на похоронах свалитесь…

Услышав слова снохи, Барбора снова разразилась громким плачем. Рана, через которую выливается скорбь, затянувшаяся было в присутствии нищих, открылась снова. Вожак