Красное вино - Франтишек Гечко

в Волчиндоле не будет, если старостой станет Шимон Панчуха. Вот почему он так уговаривает Апоштола. И он уже совсем не думает о том, что проглотил дом виноградарского кооператива, что Павол Апоштол все еще возится с другим товариществом — кредитным. Грошовый банк не беспокоит богача, пускай себе Мордиа продает по вечерам продовольствие. Надо же и волчиндольцам забавляться какой-нибудь игрушкой, — был бы лишь покой. Сильвестр даже рад, что есть в деревне такое диво: теперь он может и отсылать к товариществу бедняков, что толкаются в дверь его гордого дома. Он бы очень расстроился, если б ручеек кредитного товарищества совсем пересох, как того добивается Шимон Панчуха. Сильвестр даже соблаговолил выбросить целых пятьдесят тысяч — не на военный заем, на товарищество, да так, чтоб об этом узнали все волчиндольские голодранцы и были б ему благодарны за то, что он не дает им умереть с голоду. Такая овчинка всегда стоит выделки. Так поступают все богачи — те самые, которые, богатея, дерут с народишка семь шкур, но, добившись своего, совсем не прочь изобразить из себя этаких человеколюбцев. И общественное мнение причисляет их поступки к добрым христианским делам…

Сливницкий окружной начальник похлопал Болебруха по плечу, и зеленомисский нотариус, хотя и лишился из-за Болебруха своих процентов, последовал примеру своего начальника. Но старостой Волчиндола Сильвестр Болебрух быть не желает. Сделаться слугой столь безнадежно нищей дыры, где одни измученные бабы да по большей части голодные дети, — нет, не панское это дело. А ведь Сильвестр Болебрух ходит в панах. Он ни от кого не зависит, он сам себе хозяин. И он хочет, чтоб старостой сделался Павол Апоштол, человек, который ему лично вредить не станет, потому что нет в нем ни капли зла, и который поможет нищему Волчиндолу, потому что есть в нем много милосердия и доброты.

Но жена у Апоштола — буйных болебруховских кровей, она двоюродная сестра Сильвестра. Язык у нее хорошо отточен и остер, как бритва. Она, правда, разрешила мужу участвовать в кредитном товариществе, но никак не желает согласиться с тем, что и сама извлекла бы некоторую пользу, если б муж стал старостой. Дражайшая половина Апоштола не постеснялась явиться на сходку в общинную винодельню и показать окружному начальнику, что она одна имеет право на своего мужа. Она воздвиглась перед столом, уставилась на кандидата, который уже готов был сломиться под тяжестью льстивых уговоров, и выкрикнула, как и подобает настоящей фурии:

— А ну, живо домой, Пало! Я тебе дам старосту!

Апоштол послушно пошел, пыхтя и переваливаясь, как бочка: он неимоверно растолстел. Апоштолиха пропустила его вперед, а сама еще крикнула с порога:

— Отзовите Венделина Бабинского! Стыд и срам, что отпустили его на фронт!

Слова Апоштолихи ошеломили присутствующих. Панчуха заверещал — с уходом Апоштола его надежды на кресло старосты разом окрепли, но стоило бабе помянуть Бабинского, которого он и нотариус успешно спровадили на войну, как Панчуха вспыхнул от злобы. Зато Сильвестр Болебрух чуть не задрожал от радости; он готов был ругать себя последними словами за то, что сам не додумался до выхода, который подсказала его двоюродная сестра. Достаточно было Сильвестру молвить слово — и Панчуха осекся, заговорил уже не о выборах старосты, а о ходатайстве насчет возвращения Бабинского. Нотариус извивался как угорь — сейчас он был бы рад, если б и Болебрух вдруг оказался на фронте. Однако, не найдя поддержки даже у Панчухи, который теперь сидел поджав хвост, хотя именно он добился, чтоб первому ходатайству Бабинского не дали хода, — нотариус сдался. Он тоже согласен. А что ему остается, если сам вельможный «járási főszolgabíró»[53] на стороне Болебруха! И в протоколе записывается, что вплоть до возвращения из армии Венделина Бабинского делами Волчиндола будет заправлять Сильвестр Болебрух. Но чтоб не слишком обидеть и Шимона Панчуху, на него возлагают — и, конечно, весьма неразумно делают — обязанности заместителя старосты.

Получилось так, что высокие военные чины, ведающие вопросами об отозвании с фронта солдат, не очень-то посчитались с желанием какого-то там Волчиндола. Вероятно, по тайному знаку нотариуса, рука которого дотягивается до самого Западного Города, куда уже не достает око сливницкого окружного начальника, ходатайство о Венделине Бабинском потерялось. Пока его разыскали, прошли долгие месяцы, и неблагодарные итальянцы, которые ни разу не выполнили ни одного обещания, вместо помощи сами ополчились на монархию. И ходатайство, попав наконец на стол к главному начальнику, от которого зависела окончательная резолюция, само покраснело от стыда. А начальник, как и все начальники, возмущенные вероломством бывших союзников, был рассеян. И вместо черных чернил обмакнул перо в красные. А так как, помимо рассеянности, им владели еще и гневные чувства, то он вместо «igen»[54] написал «nem»[55]. А чтоб отомстить кому-нибудь, хотя бы на бумаге, если уж не было другой возможности, он прибавил еще две кровавые буковки, первые в алфавите: «a/a». Так на деле Венделина Бабинского был поставлен крест. И полноправным волчиндольским старостой остался Сильвестр Болебрух, его заместителем — Шимон Панчуха.

Сначала все шло хорошо. Болебруху красть было незачем. Да почти и не из чего. У него самого есть все, что он хотел. Мог бы каждый день птичье молоко пить. Одно только еще досадно ему: есть кое-какие люди, не желающие ему подчиниться… Сильвестр уговорил нотариуса (с помощью бочки вина — другого средства не было) устроить так, чтобы все волчиндольские женщины получали военное пособие. И все женщины благодарны за это Сильвестру, кроме одной-единственной. Та считает, что получает пособие по праву и, следовательно, благодарить ей не за что. Сильвестру же безразлично — получают ли остальные женщины пособие, благодарны ли они ему, — больше всего он досадует, что именно эта единственная не хочет понять, какую службу он ей сослужил. Ведь если б не она, Болебрух (кто его не знает?) и пальцем не шевельнул бы. В списке имя этой единственной блистало на первом месте, выписанное почти каллиграфически, в то время как имена других женщин нацарапаны на бумажке кое-как. Да, собственно, им и нечего было делать в списке — они появились там только ради первого имени, они прислуживали ему, охраняли его, образовали почетный эскорт.

И все же Кристина Габджова не считает себя обязанной благодарить кого бы то ни было. Ей это и в голову не приходит, у нее хватает дел с хозяйством да с четырьмя ребятишками. Год обещает быть засушливым, неурожайным, к тому же виноград померз к весне. Бесснежная зима загубила почки, большинство глазков так и не проснулось; побеги тянулись только из коронок, да и то