Красное вино - Франтишек Гечко

вдвое меньше обычного. Лишь изредка встретишь на кустах плоднички. Кристина посадила в междурядьях фасоль и даже картошку со свеклой. Видел бы Урбан, как единоборствует его жена со страхом перед будущим, как бьется она за еду для детей, за корм для коровы, — убил бы первого встречного!

Но кого убьешь, если твою часть переводят — или должны перевести — с русского на итальянский фронт! Урбан заранее узнал об этом к успел написать Кристине, что эшелон пройдет через Сливницу. Много составов грохочет на юг с притихшего русского фронта. Кристина испекла хлеб, зарезала петуха, ножки и грудку залила салом в горшочке и вина бутылку прихватила. Кирилла посадила на спину, Мефодия — он полегче — понес на закорках Марек. А Магдушка семенила рядом. Так двинулись они в Сливницу — повидаться с отцом.

Приходили и уходили поезда, набитые солдатами, но ни разу не мелькнуло родное лицо. Кристина уж и красно-желтый турецкий платок повязала, и близнецов поднимала на руки за решеткой перрона — чтоб скорее увидел тот, кому так хотелось увидеть их; и Марек взобрался на ограду, и Магдаленка просунула голову между железными прутьями. Но не выбежал из вагона рядовой Семьдесят второго полка, не крикнул, не позвал — нет его нигде. А эшелоны стоят недолго, торопятся, спешат куда-то. У женщины, у детей глаза наполняются слезами, — они видят, как встречаются другие семьи с отцами, как обнимаются наспех, обмениваются узелками: он отдает жене вшивое или краденое, она ему — все лучшее, что сумела принести. Ах, если б можно было самой с детьми уместиться в таком узелке! Но уже цепь жандармов оттесняет солдат, они разбегаются по вагонам, состав трогается… Плач, выкрики… А Кристина стоит, и глаза у нее полны слез — нет здесь ее мужа, отца ее детей…

Стали ждать следующий эшелон, что пройдет после полудня. Эшелон прошел, но не принес радости Кристине и детям. Она узнала, что завтра будет еще один — во второй половине дня или ночью. Так сказал ей офицер, который больше всех кричал на вокзале. Вероятно, он сам точно не знал, действительно ли пройдет завтра эшелон, да жаль ему стало красивой женщины. Сначала он хотел оттолкнуть ее — ведь для того он здесь и дежурит, чтоб отгонять людей от солдат, чтоб не задерживались транспорты; но, взглянув на Кристину, смягчился, задумался, даже улыбнулся. Женщине остается лишь отправиться домой, — и так близнецы уснули по дороге, а Магдаленка смертельно устала.

На следующий день Кристина пошла одна. Дети увязались было с нею, но Марек оказался благоразумным. Сердце его сжимала такая боль, что и сказать нельзя, — и все же он послушался. Когда мать ушла, он бросился на колени у кровати, зарылся головой в перины и долго плакал.

И на этот раз напрасно ходила Кристина — только время потратила. Домой она возвращалась уже в сумерках. Офицер приказал очистить перрон; теперь входы в вокзал охраняют: несколько солдат из эшелона перескочили через решетку, смешались с толпой и скрылись…

Кристина, как слепая, бредет по главной улице Сливницы, натыкаясь на встречных. В руке сжимает письмо Урбана — «tábori póstai levelezőlap». Он должен был проехать через Сливницу вчера. Так он писал. Кристина рвет письмо, обрывки падают на тротуар. А у нее такое чувство, будто рвет она собственное сердце. Узелок, хоть и легкий, давит ее, как каменная глыба. Она идет, машинально выбирая дорогу.

За сахароваренным заводом, в поле, ее догоняет телега. Стук колес совсем уже близко. Значит, едет в сторону Зеленой Мисы. Но Кристине и в голову не приходит, что ее могли бы подвезти. Она сходит в канаву — пусть проедет. Темно уже, совсем плохо видно. Но у возчика хорошие глаза, даже в полутьме он узнает красно-желтый турецкий платок. Он знает, чей это платок, и останавливает коней.

— Садись, Кристина, подвезу!

Сильвестр Болебрух. Кристина не помнит, как стала на ступицу, как он подал ей руку, как взобралась она на телегу. На дне телеги набросаны пустые мешки. Большой Сильвестр возил зерно на продажу и вот возвращается. Кристина села на мешки, но Сильвестр не допустит этого. Он хочет, чтобы она была рядом с ним, там удобнее — сиденье укреплено на ремнях, там мягко и хорошо. А узелок пусть положит на мешки.

Сначала молчали. Сильвестр не знал, как начать разговор. Он только дрожал от волнения — ведь с тех пор, как оставила его Кристина, он с ней и словечком не перемолвился, если не считать, что здоровался при встрече. А Кристине не до разговоров — ей плакать впору. И она даже досадует на себя, зачем соблазнилась сесть на телегу. Сейчас она в таком настроении, когда самые общительные люди не выносят присутствия ближних.

Начинает Сильвестр прилично: «Где была?» — «В Сливнице». — «Зачем?» — «Да так, кое-что для дома купила». Сильвестр хочет завязать разговор во что бы то ни стало. А женщина упорствует, отвечает коротко: да, нет, может быть, да так, не знаю… Такой разговор утомляет мужчину. Этим его мужское самолюбие не насытишь. Уж лучше бы она жаловалась. Как бы он обрадовался! Сейчас же начал бы утешать ее, успокаивать, ободрять. А так — глупо получается. Дорога убегает назад, кони дружно перебирают ногами, и вокруг — ни души. На середине пути Сильвестр собрался с духом. Ни сзади, со стороны Сливницы, ни спереди, от Зеленой Мисы, не слышно стука колес. Тишина… И темнота сгущается. Он просунул правую руку за спину женщины, легонько привлек ее к себе, одновременно попридержал коней — они пошли шагом. Кристина молчит — хороший знак. Кровь Сильвестра постепенно разгоралась. А вдруг именно сегодня случай отдаст ему эту женщину? Ведь второй такой никогда не представится! Настала пора действовать. Хватит мучить себя разными мыслями!

— Вот так нам хорошо будет, Кристинка…

Рука его подбирается к груди Кристины. Она ведет себя нахально, эта рука, но женщина молчит. В голове ее зашумело. Забыла она, как много грустного пережила за эти два дня, как среди полчищ солдат на сливницком вокзале искала голубые глаза своего милого, забыла о детях, что остались дома, — все, что делает человека слабым, оставило ее в этот миг. В жилы ее, в кости влилась сила.

— Отвяжись! — твердо процедила она сквозь зубы.

Болебрух не послушал. Он даже совсем остановил лошадей. Рука его добралась до цели, она, как клещи, сомкнулась на самом чувствительном месте… Кристина вскинулась:

— Я пойду пешком! Не знала я, что ты такой… подлец!

Но она уже попала в тиски. Мужчина руками-клешнями притягивает ее к себе. Кричать нет смысла: между Сливницей и Зеленой Мисой — безлюдные поля. Лицо мужчины склоняется к