Красное вино - Франтишек Гечко

И комната наполняется такой горячей молитвой, какие произносили, быть может, только первые христиане, брошенные на растерзание диким зверям на аренах Рима. Магдаленка плачет. Марек стискивает зубы. А близнецы тянут нараспев голосами, тоненькими, как колокольчики.

И по утрам, пока не легла еще на землю парная духота, выходит Кристина с детьми, как наседка с цыплятами, на кочковатое блатницкое поле — собирать колоски. Уже целый месяц ходят они туда, поднимаясь через Волчьи Куты, вместе с другими детьми и гусями. Между комьев земли, не разбитых весной деревянными катками, рассыпано много зерна и сломанных колосьев. Их собирают руками, выгребают пальцами, как грабельками. И каждый день — рано утром и под вечер — уносят вниз узелок: то ячменя, то пшеницы. Радуются, что растут их припасы на чердаке. Прикидывают, сколько мешков наберется — два, три, а может — и все пять?

Сняв виноград — его было мало, как и всего в этом году, — обобрали всей семьей и виноградные листья, уже наполовину увядшие, сложили на чердаке сарая. Так велел Урбан: когда был в отпуску, понял, что надежды на другой корм нет. С жалостью посмотрел на своих младших детей, потом ушел в сарай, постоял возле коровы. Это все та же коровушка, которую они привели из Зеленой Мисы, когда перебрались сюда, — подарок бабушки. Корова уже старая, телилась не меньше десяти раз, зато молоко дает густое, хоть и немного. Потом, когда Урбан уходил снова на итальянский фронт, когда уже вскинул на плечи солдатский ранец, обернулся он с дороги к Мареку.

— Придется нарвать виноградных листьев. Сразу, как виноград снимете… Ну, оставайся с богом, герой!

Все то время, что Урбан провел дома, Сильвестр Болебрух лежал в кровати с носом, раздувшимся, как яблоко. От злости метался с боку на бок. Иной раз у него даже бунтовал желудок, выбрасывая ядовитую кислоту. Быть может, это выходила его желчь, смешанная со страхом, что Кристина все-таки выдаст его. Сильвестр достаточно трезво смотрел на вещи и, вспоминая, как этот «голодранец» год назад чуть не до смерти пришиб Шимона Панчуху, не строил никаких иллюзий. Он прекрасно знал: стоит Габдже узнать, какой опасности избежала его Кристина, — и недолго ему, Сильвестру, ходить по земле. Такое не прощают в Сливницкой округе, — сводят счеты при помощи ножей, что уже не закрываются, однажды раскрывшись. Вот почему у Сильвестра всегда под рукой заряженное ружье. Глупец! Вряд ли оно помогло бы ему. Урбан Габджа не боится ружей. Он давно привык к свисту пуль; он уже сдружился с ними: люди вокруг него падают, как колосья, а он стоит. Чтоб сразить его, нужно другое, более действенное оружие.

Убедившись, что черти унесли Габджу на самый горячий участок фронта, Сильвестр Болебрух выздоровел, поднялся с постели. Злость его на Кристину — зачем не дала ему завершить гнусность — теперь рассеялась. Сильвестру даже немножко совестно стало: как это он может злиться на женщину, которую сам обидел. Впрочем, какая же тут обида? Она его обидела: нос, даже когда заживет, долго еще будет хранить следы ее зубов. Они квиты. Голодные мысли, долгие годы заставлявшие Сильвестра при виде Кристины облизываться, наконец покинули его. Кристинина честь вознеслась теперь высоко, в то время как его благородство валялось в прахе пересохшей земли Уважение к Кристине и ее молчание, — на которое он, правда, сперва и рассчитывал, но потом, по приезде Урбана, перестал надеяться, — выжали из него освобождающие слова:

— Да на черта она мне!

Однако все было не так-то просто. Кристина заслуживала наказания. Все женщины, которые не даются мужчинам-хищникам, достойны кары! И если уж сам не можешь или не хочешь наказать — по крайней мере не оберегай их от других прохвостов. Такое чувство охватило и Большого Сильвестра. Только для того, чтобы самому не наказывать ее — этого он сделать не в состоянии, — Сильвестр отказался от должности. Теперь судьбы Волчиндола схватил в свои жадные руки заместитель старосты, Шимон Панчуха… Да, Панчуха — единственный человек, который без зазрения совести сможет и захочет помогать зеленомисскому нотариусу, когда тот в сопровождении жандармов предпримет обыски в домах с целью реквизиции; такие обыски предписано было сделать по всему Сливницкому округу. Таким образом Большой Сильвестр одним махом убил двух зайцев. В этом отношении он сильно смахивал на Понтия Пилата: тоже был неповинен в крови праведников…

Обыски в Волчиндоле начались с утра. Комиссия побывала сначала у Большого Сильвестра, потом довольно долго занималась Сливницкими, и около десяти утра появилась во дворе Кристины. Ни нотариус, ни жандармы не проявляли особого рвения, зато Шимон Панчуха добросовестно выполнял свои обязанности. Сначала залез в подвал, где обнаружил девять оковов вина; это показалось ему слишком большим количеством, но нотариус объявил такой запас нормальным и решительно отверг угощение. И все-таки «суслик» не успокоился, он заглядывал во все углы, нашел картошку, кормовую свеклу, в винодельне обнаружил в путнах фасоль и горох; на стене висела связка луковиц, с балок свешивались виноградные гроздья, на полках лежали яблоки и груши, в горшочке, правда небольшом, хранилось гусиное сало; еще он обнаружил немного крупы и мешочек с мукой на дне небольшой кадки — и все это в его завистливых глазах множилось в несколько раз. Больно жирно для такой голытьбы! В комнате он полез в кровать, стал рыться в соломенном тюфяке, — даже жандармам противно стало. Новый староста был юркий, как ласка: то в сарай забежит — в кормушке коровы роется, то на чердак полезет, шуршит ногами по сухим виноградным листьям, то снова сбегает вниз, осматривает закуток для свиньи. Тут он несколько успокоился: свинья-то худая как скелет. Хоть что-то утешительное нашел. Нотариус с жандармами уже вышли со двора, но искатель кладов еще раз полез на чердак. Не успел забраться, как заверещал:

— Идите-ка сюда! Смотрите, сколько тут зерна!

Кристина, окруженная детьми, застыла на месте. Что-то кольнуло ее прямо в сердце. Только сейчас вспомнила о колосках! Жандармы возвратились, стали подниматься по лесенке на чердак, за ними нотариус. Панчуха злорадно разглагольствовал:

— Своего поля нет, а урожай вон какой! Не иначе — наворовала!

От таких слов Кристина онемела. Так и стоит с раскрытым ртом, не в силах произнести ни звука, только глаза расширились от ужаса. Марек снизу дерзко возразил:

— Эти колоски мы насобирали на блатницком поле!

— Не могли они столько набрать, такую кучу только украсть можно!

Кристина с младшими детьми бросилась в дом, громко воя от сжигающего ее бессильного возмущения; дети заплакали вслед за ней. Марек же, видя,