Красное вино - Франтишек Гечко

— Сами вы вор, у нас виноград воровали, постыдились бы!.. — крикнул он.

Панчуха хорьком соскочил с лестницы. Пока подоспели жандармы, он уже отхлестал мальчишку по щекам и надрал ему уши. Из правого уха потекла кровь — Панчуха чуть не оторвал его… Марек, надсаживаясь от крика, побежал, бедненький, через двор. Кристина вылетела из дома как бешеная. Увидев кровь на лице сына, она выдернула из плетня кол, бросилась к злодею — жандармы едва успели перехватить ее, отвести удар. Тогда она плюнула Панчухе в глаза и вне себя закричала диким, всхлипывающим голосом, в котором слышалось и глубочайшее презрение, и желание отомстить:

— Погоди, подлец! Дышать тебе только, пока мой муж не вернется!

Жандармы силой увели женщину в дом. Будь у нее нож — убила бы обидчика на месте! И жандармы не знали, за что раньше приняться: то ли мать успокаивать, то ли детей утешать. Нотариус трусливо оправдывался. Озабоченно осмотрел Мареково ухо и положил на стол пятьдесят крон.

— Сходите с ним к доктору — пусть зашьет. Да поезжайте поездом.

— Оставьте себе ваши деньги! — буркнула Кристина, но потом все-таки взяла их; принялась успокаивать детей, которые прятались за ее спиной, пугаясь петушиных хвостов на касках жандармов.

— А зерно — ваше. Я вам верю, вы честно насобирали. Я сам велел людям подбирать колоски.

Нотариус вышел и, заметив Панчуху, стоявшего у калитки с видом победителя, сплюнул.

— Сволочь!

Это происшествие вконец расстроило зеленомисского нотариуса. Два раза приходил он взглянуть, как заживает ухо у мальчика. Оно долго гноилось, но наконец все-таки срослось. И в Западном Городе дважды побывал нотариус — в первый раз повез ходатайство, второй раз ездил торопить с исполнением. Так получилось, что надорванное ухо волчиндольского мальчишки оказало больше влияния, чем мнение сливницкого окружного начальника: страдания Марека выкупили из пекла войны Венделина Бабинского. Неожиданно старый солдат вернулся домой и сбросил Панчуху с кресла старосты.

Но что в том проку, если в Волчиндоле все равно пустеют мешочки из-под муки и нечем наполнить их вновь! Скоту скормили всю сушеную лебеду, все веточки, даже виноградную листву. А корм купить не на что, если же и найдется какой грош, то не у кого купить. Сначала люди сбыли с рук телят и яловых телушек. После Нового года дошла очередь и до дойных коров. Больно слышать, как они мычат, видеть, как все резче выступают их ребра. Они на глазах теряют молоко. В двери гоштачских домишек, в окошки волчиндольских хат все чаще стучатся сливницкие мясники. Они не покупают — просто ходят, прикидывают, когда наступит подходящее время; лезут прямиком в хлевы, заставляют себя просить. Услышав цену хозяек — уходят с громким и грубым хохотом. Женщины в отчаянии хватают их за засаленные полы, тащат обратно — и радуются, когда им дают хотя бы треть той суммы, что составляла их печальную надежду. Но и тут не минует их горькая чаша: они сами должны отвести корову в Сливницу.

Зима стоит суровая, пробирает до костей. Потрескивает дранка на крышах, черепица раскалывается. Кристина еще ночью наварила картошки, — хотя и для детей-то уже не много осталось, — смешала с последней охапкой сухой виноградной листвы и гребешков. И соли подсыпала. В мутном свете зимнего утра слушала, как жадно ест коровушка, переступает задними ногами, дрожа от возбуждения. Видно, как по горлу проходят большие комья непрожеванного корма — последнего корма. Кристина ждет, пока коровушка все подчистит. И вылижет кормушку. Шершавым языком оближет губы. И оглянется на хозяйку. Теперь — еще напоить. В ледяную воду в ведре Кристина льет из горшка отвар из последних отрубей. Корова пьет. Сначала большими глотками, — слышно, как журчит ручейком вода в ее горле; но по мере того как ведро опоражнивается, корова начинает хлебать, всасывать воду, потом уже тянет впустую, — вода кончилась. Тогда корова вылизывает дно. Когда-то все эти звуки наполняли Кристину радостью. Двенадцать лет слушала их — теплые, сытые, пахнущие молоком звуки… Сейчас ей хочется плакать. Взяла ковш, обмыла вымя, вытерла сухой тряпкой, стала доить. В последний раз… Уткнула голову в теплый коровий живот — заплакала.

Дети спят. Кристина их и не будит — еще вчера попросила Воробушка присмотреть за ними, — поднимает одного Марека, велит одеться потеплее. Сама готовит завтрак… из последнего молока. Снаружи — свинцовое небо. Пал иней, стало скользко на дороге. Кристина намотала на себя два шерстяных платка, а Марека поверх всего закутала мешковиной. И когда явилась добрая учителева матушка, Кристина с Мареком вышли из дому; вместе вывели из сарая свою старую пеструю коровку, верно служившую двенадцать лет. Она уже стала как бы членом семьи — добрая, терпеливая, словно была матерью им всем. Коровушка замычала во дворе, повернула большую голову к сараю — будто знала, что никогда больше не вернется сюда, где в тишине и любви провела свою честную жизнь. Кристина перекрестила ее, Марек снял шляпчонку, руку с хворостиной спрятал за спину.

Так они шли втроем. Корова сначала скользила на мерзлых комьях, покрытых ледяной коркой, но за Бараньим Лбом зашагала увереннее. Она немного приволакивала ноги — ей очень мешали длинные, выросшие крест-накрест копыта, — ведь ей негде было «точить» их, за все время, что она жила у Габджей, почти не выходила из сарая. В Волчиндоле коров не выгоняют на пастбище — некуда.

Кристина сняла с себя верхний платок, покрыла спину животного. Ей невыносимо даже представить себе, что коровушка мерзнет.

Грустный это был путь. То и дело приходилось останавливаться. Когда миновали распятие, Марек даже хворостину в ход пустил, подхлестнул коровушку — не сильно, по-дружески. Она еле-еле тащилась. По твердой земле ей больно было ступать — тогда пустили ее по обочине, потом в канаву. Хуже всего было, когда добрались до булыжных мостовых города. Просто беда — спереди надо было тянуть за цепочку, сзади подталкивать.

Город продрог от холода и все-таки обнаруживал любопытство.

— К кому ведете? — спрашивали встречные.

— К Лефлеру.

Кристина отвечала только потому, что невежливо оставлять вопрос без ответа.

— К этому обдирале! Сколько дал вам?

— Мало.

Кристина спешила. Не по душе ей эти расспросы. Не нужны они ей. Только расстраивают.

— Вам бы переждать два-три месяца, больше бы дал…

Женщина молчала. Она и сама это знает. Но чем кормить корову? И она даже обрадовалась, что ворота у мясника оказались открытыми. На дворе уже стояло штук пять коров, привязанных к столбу, подпирающему навес для телег. Все коровы тощие как скелеты. И все тянутся мордами к остаткам гнилой соломы, валявшейся с осени.

Мясник как будто ждал