Красное вино - Франтишек Гечко

женщине. Насильно — поцелуй, пахнущий табаком и гнилыми зубами. Сильвестр торжествует: что бы ни случилось, Кристина не станет болтать! Только он не думал, что она такая сильная. И злая — плюнула в лицо… Это еще пуще распалило его, он перевалился с нею на дно телеги.

— Даже небо тебя не спасет, Кристинка!

И тут она укусила его за нос. И не разжимала зубов, пока не почувствовала во рту чужую кровь. Тогда она соскочила с телеги и скрылась в кукурузе. Болебрух бросился за ней, но страсть слишком ударила ему в голову, застлала глаза. Пока он, сопя и утирая кровь, шатался среди кукурузных стеблей, Кристина, пригнувшись, прокралась к телеге, вскочила на передок, схватила вожжи и хлестнула по коням… Большой Сильвестр побежал было за телегой, но скоро понял, что не догонит. И он малодушно рухнул в канаву, зарылся руками в пыль, плача, разразился проклятиями, рвал волосы на себе… Потом поднялся. Как всегда, верх одержал ясный болебруховский разум — он-то и заставил Сильвестра тащиться по дороге, хотя вид у него был, как у пса, которого пнули сапогом в морду, отогнав от полной миски.

Кристина, дрожа от страха, нахлестывала лошадей. Никогда еще, даже карауля по ночам виноградники, не испытывала она такого ужаса. Все оглядывалась — не догоняет ли… Нет, ни один человек не угонится за лошадьми, скачущими во весь опор. Но ей все-таки страшно. Только что, когда Сильвестр пытался овладеть ею, она была тверда душой… и страха не ощущала. А теперь он охватывает ее — как бы задним числом. Сплюнула, чтоб очистить губы. Коней придержала только у моста, — там они сами свернули к Волчиндолу. Кристина сошла за Бараньим Лбом, у часовни святого Урбана. Взяла свой узелок, сильно ударила лошадей и бросила кнут в телегу. Лошади дойдут сами — вон они как бешеные взбежали вверх по Волчьим Кутам, резко свернули на дорогу, окаймленную сиренью…

Дети уже спят. Только Марек сумерничает, — керосина мало. Мать обхватила мальчика руками, сжала в каком-то отчаянии, осыпала поцелуями, заплакала.

— Зря проходила…

Марек молча зажег лампу. И мать внимательно осмотрела спящих детей: глаза ее все еще были мокры. Но вот она повернулась к столу, а там — Марек, от радости рот растянут до ушей. Он подает ей письмо — «tábori póstai levelezőlap»! Кристина порывисто выхватывает его. Склонившись к самой лампе, жадно глотает слова, написанные красивым почерком мужа-солдата. Голосом, вначале еще плачущим, но постепенно наливающимся радостью, прочитала по складам: «…получил отпуск. Через несколько дней приеду…»

Нет на свете женского лица прекраснее, чем то, с которого стирает грусть и осушает слезы Ее Величество Радость!

ПРОЩАЙ, КОРОВУШКА!

В окрестностях Сливницы испокон веков весной и летом людей изводили работа и страх. Но если с работой умели справляться сами, то в борьбе против страха искали поддержки у неба — своими силами страх превозмочь не умели. Молили святого Илию заступиться за них перед господом богом, выпрашивая, когда что: то дождь, то вёдро.

В засуху жалобно распевали:

Смилуйся над нами, господи ты наш!

Дождиком хорошим ты порадуй нас!

А если зарядят дожди, затягивали испытанное:

Смилуйся над нами, господи ты наш!

Солнышком веселым ты порадуй нас!

Начальные два стиха прихожане зеленомисского костела пели единодушно — их объединяли общие интересы, но дальше начиналось расхождение. Зеленая Миса, живущая хлебопашеством, причитала такими словами:

Все-то сохнет в поле, сохнет и горит,

нынче наше поле хлеба не родит.

А в Волчиндоле, где хлеб насущный растет не в поле, а на виноградниках да в плодовых садах, плачутся:

Горы и долины, рощи и сады —

все живое просит у тебя воды.

Но в тот год, с тех пор как пришла весна, небо оставалось ясным, будто зеркало. И ни зеленомисские причитания, ни волчиндольские просьбы ни к чему не привели. День за днем катилось по небу раскаленное солнце, высасывая пересохшим ртом последние соки земли, иссушало почву, превращая ее в камень. Трескалась земля, рассыпалась прахом. Паршивая речка оставила после себя сухое русло, полное голышей да растрескавшейся глины. После первого сенокоса травы не выгнали ни стебелька — так и торчали колючей стернею. Хлеба косить было нельзя — пшеницу рвали руками, в передниках уносили к телегам, выстланным холстами. А ячмень едва поднялся над землей. Кукуруза так и не дала початков — сгорела на полпути. Ветер срывал иссохшие листья, и они носились в воздухе, как пух. На огородах картошки родилось мало, да и та была мелкая, вялая; что бабы за день накопают, то и съедят с ребятишками чуть ли не за три дня… Только в тех местах, куда в иные годы, бывало, не пройдешь из-за жидкой грязи, урожай немного лучше — на обоих Подолках в Долинках да в Чертовой Пасти.

В Волчиндоле дольше сохраняли надежду. Ранние фрукты удались хорошо, но все, что росло по склонам, там, где виноград погиб от филлоксеры, остановилось в росте еще перед Петром и Павлом. Быстрицкие сливы покрылись черным налетом и величиной вышли не крупнее бобов и на вкус кислые — никак не дозреют. Ветром их сбивает на землю. Та же участь постигла зимние сорта яблок и орехи. Виноградная листва пожелтела, гроздья висели реденькие… Вдвойне редкие: и мало их, и ягода мелкая — оттого, что вызрела раньше срока. Изо всех сил старается виноград принести плоды прежде, чем умрет. Особенно заметно это усилие на старых кустах, подточенных филлоксерой. Только привитые кусты держатся, словно насмехаются над бедствием, постигшим весь край. Они-то могут позволить себе насмешку: американский корень проникает невероятно глубоко в землю, а там достаточно влаги. Жаль только, что гроздьев они принесли меньше, чем в прошлые годы.

У Кристины Габджовой виноградники стоят во всей красе, она даже рассчитывает на кое-какой урожай, но не очень радуется. Есть люди, что завидуют ей, но Кристина знает — хоть и посадила в междурядьях всякой всячины, от фасоли до кормовой свеклы, — не поможет ей и эта предусмотрительность. У нее четверо детей, голодных, им только хлеба подавай! А хлеба не будет. Не будет в продаже и корма для скота — ни за какие деньги. И вечером, перед сном, собирает Кристина своих ребятишек перед образом пражского младенца Иисуса, сама становится на колени посреди коленопреклоненных малышей и после обычных молитв, включающих в себя горячую мольбу о благополучном возвращении их отца и своего мужа, говорит:

— Еще помолимся