Красное вино - Франтишек Гечко

— И то верно, Агнешка, в постель им надо, бедненьким…

И потащили несчастную в кухню, оттуда — в заднюю горницу. А тут и с руки было шепнуть Агнеше, что, мол, того-этого… надо бы глотку промочить да подкрепиться! До утра-то далеко…

Молельщики продолжают бубнить заупокойные молитвы, а сами напряженно ждут. Дошли уж до десятого стиха, где упоминается тяжкий крест; временами нищие снимают его со своих плеч, прислушиваются.

— Какая неповоротливая! — шепчет «советница».

— Иже за нас нес тяжкий крест… — отзывается вожак: хотя и у него пересохло в горле, он относится к делу гораздо серьезнее. Кроме того, он уверен, что тише едешь — дальше будешь.

— Глоток ракии не повредит… Томаш-то уже попахивает!

— Пресвятая дева Мария милосердная, — не дает себя сбить вожак: у него тонкий слух.

И действительно — дверь открывается, сноха вносит каравай хлеба и блюдо с нарезанным салом. Ставит все это на стол в углу и выходит. При снохе нищие из кожи лезут, молясь. Их благочестие напряжено, как ослиная шкура на барабане. Но едва дверь закрылась — напряжение падает.

— Бутылочку-то забыла! — констатирует «советница».

Восемнадцать пар глаз разом устремляются в угол. В самом деле — нет бутылки. Но вожак успокаивает своих подчиненных:

— Донесет! Пресвятая Мария, матерь божия, заступись за нас, грешных…

Мольба тотчас возымела действие — скрипнула дверь, и вошла Агнеша с литровкой ракии; поставила бутылку рядом с хлебом и салом и, выждав «аминя», стала потчевать:

— Подкрепитесь немножко…

Нищенки, от природы более жадные и более алчные, чем нищие, поднялись было с мест, но вожак знал приличия.

— Сперва молитву докончим, негоже прерывать ее. «Отче наш, иже еси на небеси…»

И зернышки четок падают из-под пальцев нищих, скользят по шнурку — так падают зрелые яблоки с веток… Глас молитвы густ, пропитан серным духом чистилища. А старый Томаш Сливницкий, вознесенный выше всех земных страданий, выше той борьбы и тех подлостей, что разыгрываются в Волчиндоле, покоится в гробе, как усопший король. Лицо его хранит скорбное и в то же время строгое выражение. Сретенские свечи стоят заплаканные — восковые слезы стекают и застывают на них, на жестяных подсвечниках, похожих на коржики.

Нищая братия сгрудилась вокруг блюда, режет хлеб, пустила по кругу бутылку с ракией. Жует и чавкает; полубеззубые и совсем беззубые рты работают, как крупорушки, где старые десны играют роль выщербленных, безнадежно стертых жерновов. Нищие не едят — трудятся! Трудятся так же, как волчиндольцы в пору весенней перекопки и летнего опрыскивания виноградников. Труд порабощает их, но они ему рады и любят его, ибо он есть смысл их тяжелой жизни.

К утру нищие отходят на задний план. Они, правда, остаются на своих скамьях, но молятся уже совсем тихо, чтоб не мешать прощанию. Не считая ближней и дальней родни, проститься пришло много народу. Полон двор, и на дороге стоят, а люди все подходят и подходят. Волчиндол здесь весь поголовно. Зеленая Миса представлена третью своих жителей, и из соседних деревень подходят кучками, даже из Сливницы несколько господ пожаловало. Сам окружной начальник почел за честь…

В доме над гробом разыгрывается последнее действие. Под плач вдовы, обеих дочерей и обеих снох, под плач, похожий на завывание истязаемого зверя, падает занавес: Павол Апоштол и Рафаэль Мордиа накрывают гроб крышкой и забивают гвоздями. Молоток стучит по шляпкам гвоздей, глухо отзывается гроб. Из груди женщин выплескивается душераздирающее отчаяние. Они одиноки в нем: кроме Коломана Мокуша, нет с ними мужчин. Нет сыновей, нет зятя: убит, ранен, в плену…

Гроб выносят из дома, ставят на повозку. Рафаэль Мордиа выводит волов со двора на дорогу. А Штефан Негреши прощается с волчиндольским старостой со звонницы при святом Урбане: дергает за веревку, и колокол отзванивает совсем детским голоском: дин-лин, дин-лин… Слезы скатываются по старому лицу, но Негреши не плачет, нет, — он ругается. Только так и умеет он выражать свои чувства, все равно — гнев ли, радость ли, печаль…

Колокол на звоннице при святом Урбане звонит совсем детским голоском: дин-лин… дин-лин… провожает своего хозяина до Паршивой речки. Там он тонкими ручками снимает, складывает на ограду моста свою трогательную обязанность, — теперь ее подхватывают три пары сильных рук взрослых колоколов, подвешенных на колокольне зеленомисского костела. Своим мужским рыданием наполняют они весь большой приход. Стихают они лишь тогда, когда огромная процессия, какой не запомнят старейшие прихожане, втягивается в ворота кладбища.

Когда умирает зеленомисский нищий, то это все равно как если бы из снопа выпала соломинка. Никто и не заметит, что одним человеком стало меньше. Заменить его в отряде церковных нищих совсем нетрудно, и на пустое место почти незаметно для окружающих приходит полноценная замена. Попросту вожак усаживает на это место старшего из кандидатов.

Но когда умирает староста, в Волчиндоле создается такое положение, как если бы на снопе лопнуло свясло. Вдруг обнаруживается, что нечем стянуть сноп! Напрасно окружной начальник, который, даже служа монархии, не перестал быть добрым человеком, силится на сходке в общинной винодельне уговорить хромого и тучного Апоштола занять еще теплое место Томаша Сливницкого. Напрасно поддерживает его в этом усилии Сильвестр Болебрух своим веским вирилистским голосом; и хотя этот голос имеет такой же вес, как большинство голосов, вместе взятых, — Апоштол под ним не сгибается. А у Сильвестра еще забота — обуздывать Шимона Панчуху, который остервенело рвется к креслу старосты. Вирилист все-таки человек, и он не может одобрить такого паскудства. Правда, он объединялся с Панчухой, когда боролся против Урбана Габджи и Оливера Эйгледьефки, а под конец — и против Томаша Сливницкого; он принимал услуги Панчухи, когда топил Габджу за Кристину, отбивал нападки Эйгледьефки за Эву, когда подставлял ножку Сливницкому за кооператив. Тогда иначе было нельзя. А сегодня этот гнус ему больше не нужен. Он ему противен. Панчуха свою роль сыграл, и сыграл превосходно. Он умеет завидовать, ненавидеть, доносить, приносить ложные присяги, как никто другой во всей округе. Такие свойства могут порой пригодиться. Но Сильвестр Болебрух уже достиг желаемого. И претензии «суслика» его больше не интересуют. Он хочет, чтоб в Волчиндоле было спокойно. Покой нужен ему, чтоб без помех наслаждаться своим богатством. Сильвестр принадлежит к таким людям, которые лишь до тех пор мутят воду, пока не насытятся по горло, не удовлетворят свою жажду богатства. Когда же это произойдет, они поглядят, чего бы еще сожрать, и, не увидев поблизости ничего существенного, успокаиваются и незаметно переходят на сторону закона, обеспечивающего им покой. А Сильвестр Болебрух прекрасно понимает, что покоя