Красное вино - Франтишек Гечко

все волчиндольцы — защитники отечества — еще живы. Правда, пули уже надкусили кое-кого из них, и люди даже думали, что конец им, — однако волчиндольцы народ на диво выносливый, выкарабкались и из этого. Пять раненых, не считая пятерых, попавших в плен, из двадцати пяти солдат — это еще не так плохо, если учесть, сколько уроженцев окрестных деревень сожрала война! Убитых там целые горы.

Старый Томаш Сливницкий — вместе с Рафаэлем Мордиа он сейчас прессует мезгу по первому разу — утверждает, что волчиндолец умеет хорошо прятаться. Это уж у него в крови, вся жизнь его проходит в ямах да вымоинах. И сам Волчиндол похож на гигантский окоп. А кто на равнине рос, — тот и гибнет: не видел такой человек ничего глубже борозды от плуга. Зато кто копался в волчиндольской щели, тот и на фронте невольно ищет всякие норы да провалы. Порода уж такая — вроде кротов.

— Но лучше всего, Рафаэль, когда одна нога короче, — верно?

И старик с благожелательным участием посмотрел на своего помощника.

Рафаэль Мордиа, хромой от рождения, почти не слушал тактических рассуждений Сливницкого. Ни к чему они ему. Только замечание о ноге дошло до его сознания.

— А как я горевал, дядюшка, когда моложе был, из-за этой самой ноги! Потому только и маялся столько лет у Шимона Панчухи. Вот когда к нам учитель новый прибыл, Коломан Мокуш, зять ваш, тогда и мне светлее стало на мир глядеть. Вижу: значит, хромой может даже учителем стать! И так это меня подняло, я и сказать не сумею. Совсем другим человеком сделался — никого теперь не боюсь, даже самого себя!

— То-то же, — пробормотал Томаш, откладывая давило. — Ну-ка, подай мне теперь доску и колодочки! А нога твоя, хоть и портила тебе жизнь в молодости, теперь хорошую службу сослужила. Многие согласились бы от здоровой кусок отрубить!.. Так, теперь давай «барана».

Сливницкий стоит на раме пресса, следя за Рафаэлем. Тот поднимает четырехгранный дубовый брус с отверстием посередине, окованный железом: самая тяжелая часть пресса, но Рафаэль несет «барана» как перышко, только покачивается, хромая.

— Такая нога, как твоя, нынче денег стоит, Рафаэлько: не меньше, чем пятьдесят ютров пахотной земли. Ты богач!

Вдвоем они насаживают «барана» на стержень. Когда он укладывается на колодочки, доска нажимает на мезгу в корзине, и через щели корзины, сверху донизу, вытекает сок. Теперь еще надеть на стержень муфту, а поверх нее — двухплечный ворот пресса.

— Почему богач? — спрашивает Рафаэль, хоть и знает, какой последует ответ.

— Почему? — Старик сходит с рамы на кирпичный пол и начинает вращать ворот; плечи ворота так и мелькают, опускаясь все ниже и ниже, пока муфта плотно не сядет на «барана». — Да потому что, будь у тебя здоровые ноги да захоти ты остаться дома, надо было бы тебе иметь пятьдесят ютров, чтоб приняли твое ходатайство!

Они затягивают пресс: сначала медленно, чтоб раздавленные ягоды, еще полные доброго сока, не вылетали через щели корзины. Пресс шипит, будто в нем закипает сдавленная мезга. Мутный сок ключом бьет в кольцеобразный желобок и сбегает к воронке.

— Нынче хромая нога — вещь полезная, не забудь погладить ее, Рафаэлько, как спать ляжешь!

Рафаэль потупился. Когда-то и смотреть не хотел на свою короткую ногу. Силился ходить ровно и ступал здоровой ногой на всю ступню, а этой — на пальцы. Сейчас-то наступает на обе ступни, не стесняется. Наоборот, доволен даже.

Лохань, поставленная под воронку пресса, уже почти наполнилась соком. Рафаэль берет четверть с медной обивкой, ставит дном на край лохани и, придерживая ее левой рукой, правой черпает ковшом из лохани пряно пахнущую жидкость. Сливницкий взял одну из горящих свечей и, неся ее перед собой, первым спустился в подвал. Пламя слегка опало, в подвале оно стало как-то тоньше и тусклее, приходилось выше поднимать свечу. Таинственный процесс, происходящий в виноградном соке, в самом разгаре. Урожай был добрый; хотя непривитые лозы очень ослабели, но они отдали последнее, что могли. По количеству — урожай средний, зато качество гроздьев первосортное. Теплая погода творит чудеса. Гроздья попали в дробилку уже увяленные, надо было быстро поворачиваться, — сок начинал бродить прямо в отстойниках, а в бочках он уже кипел, как молоко; больше половины и наливать было нельзя.

Мордиа перелил через воронку сок из четверти в бочку и поспешил наверх за второй. Сливницкий прислушался, как стекает в бочку сок, хотя звук этот заглушают голоса бродильных чанов. Каждый из них звучит по-своему: у одного такой звук, будто кого-то рвет; второй бурлит, как Паршивая речка, когда в весенний паводок она образует водовороты; третий булькает, будто камешки кидают в колодец; четвертый подает голос редко, зато сусло из него не выплескивается. Сливницкий потрогал донья бочек — горячие, как паровые котлы.

— Негреши пришел, — сообщил Мордиа, выливая в бочку вторую четверть.

Томаш, оставив свечу в подвале, поднялся наверх следом за Рафаэлем. Негреши сидел на раме пресса, и вид у него был какой-то потерянный.

— Что будешь пить, старое или новое? Малага уже отстоялась.

— Не надо, пан староста, сегодня я не буду.

Негреши моргает, протирает глаза, словно только проснулся. Хотел было встать, да не встал. Томашу Сливницкому и смешно и страшно чего-то.

— Случилось что?

Негреши не отвечает. Смотрит в землю. Сливницкий подошел, поднял ему голову. Нет, не пьян! Взгляд у него мутный, пустой, равнодушный, но трезвый. До того трезвый, что страх входит в душу Сливницкого. Он попятился, не спуская глаз со сторожа-письмоносца. Но Негреши отводит глаза, хочет спрятать их от Сливницкого; только переведя взгляд на Мордиа, успокаивается Негреши. Но Сливницкий уже увидел, прочитал весть по старому лицу Негреши. Злую весть…

— Давай письмо!

Негреши глубоко вздыхает, роется в почтовой сумке. Не хочется ему вынимать то письмо! Чтоб поднялась рука с письмом, надо сначала как следует выругаться — это помогает. Томаш выхватывает у него письмо, бежит к свечке. Широко раскрытые глаза скользят по строчкам. Помертвел Томаш, но стоит, героически перемогаясь, только письмо выпало из рук. Потом, схватившись за железный рычаг пресса, выговорил:

— Ступайте, я один побуду!

Негреши и Мордиа выходят наружу, в ночь. Сок ручейком стекает из пресса в лохань — отнести бы его в подвал, да незачем… Пусть вытекает, ведь льются на землю и другие соки — человеческие… И впитывает их земля. На фронте — кровь, слезы — в тылу… Кровь мешается со слезами… Старый Томаш ходит по винодельне, хватаясь за кадки. Долго стоит у окна, потом у двери, положив руку на скобу. Как сказать об этом той, что носила сына под сердцем? Нет, он будет скрывать,