Красное вино - Франтишек Гечко

блестят большие голубые глаза, над девической ямочкой подбородка — маленький, почти детский рот. Кристина — стройная, ростом лишь немного ниже мужа; ноги у нее, пожалуй, длинноваты, талия слишком тонка, зато грудь — материнской пышности. Лицо ее как будто писал слепец — без всяких полутонов и без кисти: просто обливал молоком, обрызгивал кровью, присыпал сажей. И то, что вышло из-под рук его, — поражало.

Казалось, красоты у Кристины так много, что она облетает легким тополиным пухом. В ее девичьи годы парни окрестных четырех деревень вообразили — потому, верно, что была она сирота, — будто можно красть у нее поцелуи, словно яблоки в саду зеленомисского настоятеля, у которого служила Кристина. Но Урбан сумел сберечь свое сокровище. Бился за нее с самыми отчаянными драчунами. Резался на ножах — до кости. Ей же вечно приходилось плакать, потому что всегда поранят или Урбана, или же он кого, — и все из-за нее. Почти все ее девичьи поцелуи были солоны от слез. Ради нее были нарушены и прочные габджовские порядки — прочные, как веревка, свитая четырьмя поколениями строгих прадедов и злобных прабабок. Это — к чести Урбана. Сиротка, пришедшая когда-то из Подгая с узелком за плечами, ждала его в глухом углу приходского сада, неспособная думать ни о чем другом, кроме как о своем милом. Было в ней что-то такое… как в биении сердца: стучит сердечко, стучит — как будто так просто, — а от этого стука вся жизнь зависит. Возле Кристины возмужал Урбан, созрел и окреп духом.

В глухом углу приходского сада, тесно переплетаясь с диким хмелем, росла бузина. И стояла чудесная, пахнущая яблоками осень. Их любви не было ни конца ни края…

Однако в семье старого Габджи плевать хотели на такую чепуху, как любовь. И потому вскоре оба грешника оказались в нелегком положении, тем более что и соблазн получился. Выяснилось, правда, что Кристина не такая уж «голодранка», как думали раньше: оказалось, что она даже невеста с приданым. Но много воды утекло, прежде чем зеленомисскому настоятелю удалось сломить упорство стариков и прикрыть венчанием грех Урбана.

А Урбан еще и сейчас вздрагивает от отвращения, как подумает, что за дни и ночи ждали бы его в доме на зеленомисской площади, если б он не восстал. Корчился бы сейчас в потных объятиях Барборы Спеваровой, которую сызмальства прочили ему в жены. Слышал бы постоянно ее резкий голос, похожий на скрип немазаного колеса. Пасся бы, попросту говоря, как боров, на зеленомисской тучности Барборы, в которой столько коровьего…

Нет!

Это «нет» сдружило Урбана с той силой, которая привела его в объятия Кристины; имя этой силы — жизнь. Радуется она, когда происходит что-то на земле, когда рождается новое и рушится старое, а люди перестают подчиняться и лбами прошибают стены!

Молодые Габджи взбунтовались, пробили стену. И победили: он принялся вскапывать свой виноградник на Волчьих Кутах, она, склонившись над пяльцами, взялась за вышиванье…

В ту весну природа сотворила в Волчиндоле чудо.

Невестами нарядила на склонах черешни, а яблони, слегка порозовевшие от смущения, одела свадебными подружками. Облила белой пеной сливы. Через край переливалась, растекалась по волчиндольскому дну эта белоснежная пена, — даже солнышко с удивлением глядело на такое диво. За весь апрель ни на минуту не заслоняло оно своего лика…

У Габджей, привыкших к голым зеленомисским дворам, распирало сердце от щедрот весны. До поздней ночи не затворяли они окон; и то, что вливалось в горницу, очень мало походило на обычный воздух — это был густой настой любви! И сны ласковыми змейками обвивали их молодые тела.

В то утро, о котором они еще долго будут вспоминать, Урбан проснулся довольно поздно. Сквозь занавески уже просачивался молочный свет дня. Кристина спала рядом, свернувшись, как козленок. Зато малыш, почти трехгодовалый Марек, высунул из зыбки голенький задок, уже заворочался, зачмокал губками, посасывая палец. Мужчины семейства Габджей проснулись одновременно и переглянулись. Голубые и карие глаза встретились, смотрят друг на друга. Для Урбана — это приказ взять Марека из его гнездышка и положить на середину кровати. Марек блаженствовал. Сперва молча сосал пальчик, но лишь до тех пор, пока не набрался родительского тепла. Тогда он начал дергать маму за волосы, папу — за нос; укладывал ножки то к маме, то к папе на живот, сбросил перину и наконец выжил из кровати Кристину, которая никогда не может выспаться досыта.

Сегодня, по милости сынишки, встали раньше обычного: часы с кукушкой отбили пять. Но светло, как в семь часов. Урбан, застегивая брюки, подошел к окну, отодвинул занавеску и… протер глаза. Посмотрел еще, не моргая; обернулся было к Кристине, которая все уговаривала Марека хоть немного полежать спокойно, — и снова уставился в окно. Все это заняло какую-нибудь долю секунды, и Урбан в ужасе крикнул:

— Господи Иисусе! Кристина, снег на дворе!

— Да ну тебя, — смешливо отмахнулась Кристина: Урбан частенько дразнил ее глупыми шутками. Но тут же осеклась: не в обычае Урбана всуе призывать Иисуса Христа.

А Урбан уже торопливо натянул сапоги и, набросив на плечи куртку, ринулся из дому. Тогда и Кристина подбежала к окну: нет, не шутил Урбан! Волчиндол на самом деле засыпало снегом. На пышно распустившихся деревьях лежали пухлые снеговые подушки, клоня ветки книзу. Со двора глухо доносились проклятия Урбана. Кристину охватила дрожь. И слезы выступили на глазах, покатились по щекам. Плача, надела она платье и, забыв Марека в кровати, вышла из дому.

Марек жалобно расплакался. Но, увидев, что его некому утешать, слез с кровати, зашлепал к окошку и взобрался на табуретку, придерживаясь за подоконник; расплющил нос о стекло и увидел причину странного поведения родителей. Звонким смехом засмеялся Марек, сполз со стула и побежал к двери.

Небо ясное-ясное, нигде ни облачка. Со стороны Блатницы в волчиндольскую расселину проникли первые лучи утреннего солнышка. Все заискрилось, как в сказке. Марек босыми ножками бегом-бегом побежал через сад; в легкой рубашонке он совсем похож на ангелочка, вместе со снегом слетевшего с неба.

— Ах негодник, простынешь! — сердито вскричала Кристина и бросилась за сыном.

В это время уже во всех волчиндольских оврагах и вымоинах поднялся испуганный крик, смешанный с бессильными проклятиями. От белой напасти, завалившей Волчиндол слоем толщиной в пядь, у мужиков закипела в сердце злость и жалость к себе.

Бродили люди по своим садам, поднимались к виноградникам, увязая в снегу. Это даже и не снег, а какой-то снежный пух. Никто не мог в толк взять — отчего так случилось? Вчера везде цветенье, виноградники уже зазеленели, ночь с вечера теплая, благоуханная, — а к