Красное вино - Франтишек Гечко

Тем временем солнце взошло над волчиндольским горизонтом, озарило восточный склон Бараньего Лба. Обещало ясный день.

Филип Райчина с Оливером Эйгледьефкой поднялись к Волчьим Кутам. Оливер не умеет переживать молча. Бросив Филипа на дороге, он подбежал к святому Урбану, закричал сердито:

— А ты здесь на что поставлен, глухой тетерев, чего не заступишься?

Филипу стало жаль святого. Кажется ему, что тот грустно смотрит через решетку часовни и вот-вот скажет: «Не виноват, мол, я, — сам удивляюсь, что это натворил всевышний». И Филип, как умел, старался утихомирить Оливера. Еще повезло святому, потому что сверху, с Воловьих Хребтов, спускались Урбан Габджа и Адам Ребро; да и Шимон Панчуха подкатился мелкими шажками, — сегодня он казался еще меньше ростом и лицом чернее обычного. Но нелегко было урезонить Оливера. Хотелось ему как следует разделаться со святым. Дело в том, что он уже, к несчастью, хватил сегодня малость. Встал затемно и, увидев снег, опрокинул добрую чарку красного вина. И сейчас на чем свет стоит клянет угодника, грозит ему кулаком его тронутое оспой лицо страшно.

— Какой же ты святой, коли допустил, чтоб мороз погубил лозу и деревья!.. Мы, олухи, процессии к нему водим, на коленках молим, а он… Плохо, ой, плохо печется он о божьей пастве! А все потому, что сам из господ, — епископ! Да пропади он пропадом!

Мужики обступили Оливера, принялись хором успокаивать, — тот ничего и слышать не хочет. Крепко разбирает хмель натощак! Так бранился, так сквернословил Оливер, что слушать срамно. Занятые им мужики и не заметили, как подошел Томаш Сливницкий, с непокрытой, совсем уже лысой головой, с серьезным лицом, но не так чтобы очень уж печальный. Постояв немного, он прервал Оливера:

— Худо дело — мороз, ребята! Да только руганью, Оливерко, не поможешь!

Мужики обернулись к Сливницкому и тут заметили, что легкий ветерок сдувает с деревьев снег, и он белой пылью тихонько оседает на землю. А горячее солнышко делает свое дело. Ветки, усыпанные цветами, выпрямляются. Видно даже, как на склонах, освещенных солнцем, появляются черные проталины.

— Погоди, не торопись, Оливерко. Сдается мне, погорячился ты. Больно уж ты горяч, точь-в-точь твой покойный батька…

Но Оливер — на дыбы. Готов кинуться в драку, пусть до крови!..

— Хоть бы тот, наверху-то, сжалился! — кричал он, подняв к небу кулак. — Ему бы дождевую тучу по небу разостлать, а он солнце шлет… Забыл, что мы не табак растим, а виноград! — Эти слова Оливер выговаривает с невыразимой ненавистью. — До нас ли ему?

Лицо Сливницкого стало строгим. Мужики молчат, уставились в землю. Если б не суеверность — поддержали бы Оливера, хотя и не по нутру им его брань. Ведь это чистое кощунство! А кощунствовать в Волчиндоле — дерзость немалая, если толком разобраться. До сбора урожая у «того, наверху» будет еще много случаев отплатить всему стаду за провинность одной паршивой овцы…

Райчина позвал мужиков к себе в подвал — залить горе, но никто не тронулся с места. Томаш Сливницкий приложил вдруг палец ко лбу, другой рукой наставил ухо, чтоб лучше слышать, глаза устремил куда-то вверх. Все обернулись, перевели взгляд туда же и увидели в саду Ребра сливу — она стояла пышная, как лилия, снега на ней как не бывало. Сливницкий указал рукой в ее сторону.

— Слышите — пчелы!

И впрямь — воздух так и гудел от пчел. Жужжали, летали наперегонки — такие веселые, какими редко бывают в утренний час.

— Не поверю, чтоб они в такую рань хлопотали на померзших цветах! Не уважают они холодных завтраков.

Томаш Сливницкий спокоен. Его лицо расплывается в улыбке. Вместе со всеми подошел он к сливе и увидел: тысячи пчел! Мужики все еще никак не возьмут в толк, почему это трудолюбие насекомых так повлияло на настроение Сливницкого — совсем спокоен старик, улыбается даже. Оливер примолк, это вино его так раззадорило, но старик Томаш разогнал его злобу. Оливеру совестно теперь в глаза людям взглянуть. Уставился в землю.

А солнце поднимается все выше, с юга налетел пахучий ветерок. Снег тает, его впитывает весенняя земля, как будто поедает его полным ртом.

Люди разбрелись по садам и виноградникам. Они не очень-то склонны верить Сливницкому. С цветущих деревьев, особенно со слив, срывают они цветки, жадно рассматривают — нет ли следов мороза. Нет, не заметно ничего! Все цветы упругие, словно только что спала с них зеленая оболочка. Даже виноградные побеги, выгоняющие листья, неописуемо хрупкие в эту пору, нежные и капризные, и те не скрутились, не пожухли; наоборот, похоже даже, что, орошенные влагой, они вытянулись за ночь на целый палец!

Когда Штефан Червик-Негреши отзвонил полдень в часовенке святого Урбана, Габджа вернулся домой. Кристина подняла к нему свои большие карие глаза с настойчивым, печальным вопросом. По лицу видно, что с утра она не раз уже принималась плакать. Теперь, как удара по голове, ждет она в подтверждение несчастья только рокового слова.

— Не померзло!

Сперва Кристина недоверчиво вгляделась — не обманывает ли Урбан? Но у него такое честное лицо, что Кристину разом охватывает озорная радость. Урбан улыбается.

Но что это? Кристина вдруг схватилась за живот, согнулась и так, согнувшись, со счастливым смехом подошла к мужу, прижалась головой к его груди. И, не отнимая руки от живота, радостно шепнула:

— Вот сейчас, как только ты вошел, Урбан, наш ребеночек… шевельнулся во мне.

ОТЧЕГО ТАК ГОРИТ МОЕ СЕРДЦЕ?

Пришли двое: Оливер Эйгледьефка и Павол Апоштол. Остальных двух, Урбана Габджу с Филипом Райчиной, они застали за разговором. В уютной беседке среди виноградных лоз проводили они послеобеденные часы воскресенья. День — один из тех, что выдаются в Волчиндоле только в конце августа: высокий, раскаленный. Урбан и Филип коротают воскресенье в спорах о филлоксере — новой напасти, обрушившейся на волчиндольские виноградники. Спор получился резкий, потому что не сходятся взгляды молодых виноградарей на то, как предотвратить беду. Разногласие приводит чуть ли не к ссоре. И оба чувствуют, что филлоксера давно уже перестала довольствоваться соками виноградных лоз, что въелась она уже и в сердца виноградарей, прогрызает ходок к вину их жизни.

— Привет вам!

— Здорово!

Пожали друг другу руки, как оно и положено в воскресенье (в будние дни этого не делают); и Урбан и Филип обрадовались, надеясь, что Павол с Оливером принесли с собой пищу для беседы повеселее, чем та, которую сами они пережевывали с полудня.