вспышка ярости, он замирал, вытянувшись по швам, и представлял, что ее слова — ветер, кружащийся над головой, а он — дерево, которое не сломается под порывами этого ветра, сколько бы тот ни раскачивал крону. Он больше не вздрагивал от ее слов, не плакал и не боялся.
Однако смерть отца стерла все обиды между матерью и сыном, будто очистив грифельную доску. Реми думал, что отца кремируют, но Ширин сказала, что Сирус хотел похороны по парсийскому обряду. Реми удивился: отец всегда гордился принадлежностью к зороастризму, но никогда не следовал ритуалам. Однако возражать он не стал. Похоронные церемонии длились четыре дня, и все это время Реми ни на шаг не отходил от матери. Они вместе приветствовали длинную процессию одетых в белое скорбящих; он держал Ширин за руку, когда похоронные служащие завернули тело отца в белую простыню и понесли его к Башне молчания[22]. По древней персидской традиции телами в Башне молчания кормились ручные грифы, но птицы давно погибли от отравления диклофенаком. Теперь тела «разлагали» другими способами, но Реми не позволял себе даже думать об этом.
Вернувшись домой в последний день похорон, Ширин, поджав губы, немедленно взялась за уборку в доме. Сдернула простыни с арендованной больничной койки. Реми инстинктивно догадался, что таким образом она пытается пережить горе и, если не будет себя занимать, оно неуправляемо выплеснется наружу. Он перестал ей мешать, хотя предпочел бы, чтобы отпечаток отцовской головы подольше остался на подушке, как и след его тела на матрасе.
Он прошелся по их просторной квартире, казавшейся теперь пустой и тихой. Его отец был человеком-фейерверком, его громогласное присутствие всегда ощущалось в доме. Реми поежился от внезапного холода, воцарившегося в этих стенах с его уходом. Теперь они с Ширин передвигались по дому, как две одинокие свечи: тонкие, дрожащие, с трудом пытающиеся отогнать подступающий мрак.
Он помог матери загрузить белье в стиральную машину и разогрел еду, присланную друзьями. Поразительно, но внешне он больше походил на мать, хотя всю жизнь был ближе с отцом: они с Ширин отличались худобой, высоким ростом, острыми чертами бледного лица, тонкими губами и светло-карими глазами. Добродушное широкое лицо отца было на три тона темнее, чем у них, а фигура — мускулистой и приземистой.
Они поужинали в гостиной. Реми потянулся за пультом от телевизора, чтобы нарушить тягостное молчание, но Ширин напомнила о парсийских ритуалах скорби — в первый месяц никакого телевизора, музыки и кино. Кроме того, в первый месяц, а то и дольше, ей полагалось носить белые вдовьи одежды. Реми открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Ему хотелось, чтобы Ширин подольше осталась кроткой, ведь именно такой он всегда мечтал видеть свою мать.
Прошло пять дней. Реми вернулся домой, взмокший от пота и раздраженный: он несколько часов спорил с банковским управляющим. Тот упрямо заявлял, что нынешняя подпись Реми не соответствует его старой, оставленной на их общем с Сирусом счете, который отец открыл для него несколько лет назад. В такие моменты Реми ненавидел Индию, ее дурацкие правила и запреты, неожиданные препятствия и патологическую неспособность чиновников прислушаться к здравому смыслу и рассудку. Он пошел на кухню налить себе холодной воды и присоединился к матери в гостиной.
— Как все прошло? — спросила она. — Застал мистера Басанта? Он тебе помог?
Реми покачал головой и презрительно скривился.
— От него никакой пользы. Совершенно никакой.
— Но он такой хороший человек.
Взбешенный Реми тут же зацепился за то, что мать встала на сторону треклятого управляющего, а не родного сына. «Впрочем, чего еще от нее ждать», — рассудил он.
— Он просто ни в зуб ногой, — ответил Реми. — Сказал, что моя подпись не совпадает с той, которую я поставил еще тысячу лет назад. — Он так рассердился, что и сам не заметил, как перешел на свой школьный английский.
— Банк ужесточил правила, у бедных служащих просто нет выбора, — продолжала оправдывать управляющего Ширин.
— Тогда, может, просто отдадим им наши депозитные счета? — сорвался Реми. — Пусть оставят себе все заработанное папиным трудом!
Ширин прищурилась.
— Со смерти отца прошла всего неделя, а ты уже заговорил о деньгах? Совсем стыд потерял?
— Погоди, что? — Реми не поверил своим ушам. — Думаешь, я ради себя стараюсь? Я пытаюсь сделать так, чтобы ты ни в чем не…
— Хотя чему тут удивляться? Это же твои деньги. Думаешь, почему отец завел депозит на твое имя, а не на мое? Какой муж станет перекрывать жене доступ к общему счету?
Реми зажмурился. Снова-здорово. И вот так с ней всегда.
— Мама, прошу. Не начинай, — выпалил он. — По дороге домой я говорил с Кэти. Она согласна, что деньги должны остаться в Индии и пойти тебе на жизнь. Мне ни рупии не надо. Поняла?
Он взглянул на нее, надеясь, что она не догадалась, что он врет. Реми действительно не нуждался в папиных деньгах и был рад оставить ей все, но не звонил Кэти и не обсуждал с ней родительские финансы. На самом деле сегодня по пути домой он даже раздумывал, не уговорить ли маму поехать с ним в Штаты. В нем по-прежнему теплилась неумирающая надежда сплести разрозненные нити его жизни в одну. Мечта каждого эмигранта. Когда родители навещали его в Колумбусе, Реми был счастлив до одури. Глядя, как его родители и жена сидят за одним столом и уплетают приготовленные Ширин жареный рис с креветками и курицу по-маньчжурски, он ощутил ни с чем не сравнимую радость. Внешний мир ослабил свою хватку, перестал манить его так сильно — наоборот, его теперь тянуло домой, хотелось подольше побыть рядом с близкими. На несколько блаженных недель его прошлое и настоящее слились воедино.
Теперь же Реми понял, что его чудом пронесло. Он упорно не хотел замечать непреложного факта: ни одна поездка не обходилась без ссоры с матерью. Кэти и отец всегда принимали его сторону, и от этого мать злилась еще сильнее. Они с Ширин были как масло и вода, и после смерти отца ничего не изменилось. Реми решил так: он позаботится, чтобы она ни в чем не нуждалась, и вернется домой к Кэти. А Ширин будет навещать его раз в году.
— Ясно тебе, мама? — повторил он. — Все папины деньги останутся в Индии.
— Да, так будет лучше, — ответила она таким тоном, будто делала Реми одолжение. — В индийских банках намного выгоднее процент.
Тем вечером они снова ужинали в гостиной перед выключенным телевизором, не в силах даже сесть друг напротив друга
