во избежание больничных инфекций.
— Я слышал, что в Америке даже после двойной мастэктомии пациенток отправляют домой в тот же день, — развел руками Билимория. — Что тут скажешь? Видимо, в нашей стране более гуманная медицина. Я не могу ее выписать, пока по вечерам у нее поднимается температура.
Реми пристыженно кивнул.
— Если хотите знать мое мнение как врача, — смягчившись, добавил Билимория, — с учетом обстоятельств и общей картины болезни лучше оставить ее в больнице до полного выздоровления. — Его глаза блеснули. — К тому же вы не похожи на человека, которому не по карману больничные счета. А теперь, с вашего позволения, мне пора, — он коротко кивнул Реми и ушел.
Реми проводил его взглядом.
— А почему она не разговаривает? — крикнул он вслед врачу. — Вам удалось выяснить? Это нормально?
Билимория остановился, повернулся и снова подошел к Реми.
— Я не знаю. Возможно, от слабости и истощения. А может, просто не хочет больше жить. Иногда такое происходит, когда людям кажется, что у них уже нет будущего.
Под осуждающим взглядом врача Реми захотелось провалиться сквозь землю. Билимория пошел в палату к другому пациенту. Мимо Реми проковыляла старуха с ходунками, и он посторонился.
— Сукхи рахо, дикра[17], — сказала она. — Благослови тебя Господь.
Реми подождал, пока к нему вернется самообладание, и зашел в палату Ширин.
— Что скажешь, мама? — спокойно спросил он. — Нравится тебе доктор Билимория? Он говорит, ты идешь на поправку.
Ширин повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. «Она меня слышала, — подумал Реми. — С головой у нее все в порядке».
Следом промелькнула другая мысль: «Она знает. Знает, что я лгу».
Принесли ужин. Реми нарезал на кусочки куриную котлету и попытался покормить Ширин. Но всякий раз, когда он подносил вилку к ее рту, она отворачивалась. Он попробовал четыре раза, отложил котлету и зачерпнул немного картофельного пюре.
— Хорошо, мама, — сказал он, — попробуй пюре, ладно? Всего немного, ача?[18] Это картошка. Ты раньше любила, помнишь?
Наконец он уговорил ее попробовать немного пюре. Но она не стала его глотать, а принялась жевать и гонять во рту.
— Чало[19], — наконец не выдержал он, — глотай.
Она проглотила. Так, медленно и через силу, она съела несколько чайных ложек, а потом выпятила губы и отказалась есть. Реми ощутил нарастающее отчаяние. В ее груди снова зарокотал кашель. Она выглядела изможденной, будто жевание и проглатывание пищи вымотали ее окончательно.
— Мам, ты хочешь чего-нибудь особенного? Из еды?
Она пошевелила губами и что-то беззвучно произнесла. Он наклонился ближе.
— Мама, прости. Я не расслышал.
Она повторила:
— Кхо.
Кхо? Что за кхо? Реми в панике покосился на дверь, умоляя, чтобы кто-нибудь зашел и помог ему расшифровать это слово.
На лице Ширин промелькнула досада: не он один испытывал раздражение. «Как пересохли ее губы», — подумал он, опустил край салфетки в стакан воды и промокнул их. Она открыла рот и выпила стекающие капли.
— Ладно, — сказал он, — давай попробуем еще раз. Пожалуйста.
Но Ширин молчала. Ее глаза метнулись к стакану, затем она перевела взгляд на сына, и Реми догадался, что она хочет пить. Поднес к ее губам соломинку, а другой рукой придержал шею. Ширин отпила два глотка и закашлялась.
Зашла медсестра, поменяла капельницу и уговорила Ширин проглотить пару капсул с лекарством. Мать уснула, а Реми все сидел возле ее кровати. Ее дыхание было хриплым, за три года на лице появилось много новых морщин. От худобы передние зубы выдались вперед. Может, Билимория и прав, подумал Реми. В стране, где на пенсию выходят в шестьдесят, семьдесят — уже преклонный возраст. Иногда Ширин просыпалась от кашля, но когда тот стихал, снова проваливалась в глубокий сон.
От джетлага веки у Реми отяжелели, и он тоже уснул.
Вскоре кто-то легонько похлопал его по плечу; в полусне ему показалось, что это ворон стучит клювом, и он, вздрогнув, проснулся. Рядом стояла встревоженная молодая женщина и вопросительно на него смотрела.
— Здравствуйте, — он потер глаза, — чем могу помочь?
Девушка переводила взгляд с него на Ширин. Та тоже проснулась.
— Я Манджу, ночная сиделка, — представилась девушка. — А вы?..
— О, простите. Я Реми, сын Ширин.
Манджу подозрительно нахмурилась.
— Не понимаю. У мадам ведь нет детей.
У Реми возникло странное ощущение, что долгое отсутствие стерло его из жизни Ширин. «Наверно, то же самое происходит с мертвыми», — подумал он. Или с теми, кто никогда не рождался, был пустым местом, с теми, чье отсутствие никто не замечал.
— Вы ошибаетесь, — сказал он и улыбнулся, чтобы ответ не прозвучал слишком резко. — Я ее сын. Я приехал из Америки с ней повидаться.
— Ача?[20] — Лицо девушки озарилось, будто ей самой выпала большая удача. — Видите, мадам? Ваш баба[21] приехал из самой Америки с вами повидаться!
Ширин невидящим взглядом уставилась в пространство между ними. Но ей не удалось одурачить Реми. «Она все слышит, — подумал он. — И видит». Под этой безжизненной маской все еще скрывалась его мать, и он чувствовал на себе ее хищный орлиный взгляд.
Глава шестая
У ворот больницы Реми думал позвонить Дине Мехте, которая по-прежнему отвечала за мамины финансы, и сообщить о своем приезде в Бомбей, но сил хватило, лишь чтобы поймать такси и продиктовать водителю адрес квартиры.
Реми коротко улыбнулся, вспомнив, что после смерти отца именно мамина иррациональная враждебность к Дине ускорила его возвращение в Колумбус.
В последнюю неделю перед смертью папы они с матерью неустанно трудились бок о бок. Зная, что времени с любимым отцом осталось немного, Реми не спал последние трое суток его жизни и не подпускал к нему сиделку. Сам опустошал мочеприемник, а по утрам заботливо протирал Сируса губкой. Ширин сидела рядом и выходила из комнаты, лишь чтобы приготовить ужин. Только через несколько дней до Реми дошло, что она готовила все, что он больше всего любил. В день, когда он это понял, она принесла ему жареный рис с курицей — его любимое детское блюдо. Реми обнял ее и заплакал.
Он не плакал при матери с двенадцати лет. Тогда умерла их собака Печенька. Мать безутешно рыдала, но на следующий день накинулась на Реми по пустяковому поводу. Он растерялся. Скорбь по Печеньке все еще была сильна, и он вздрагивал от каждого жестокого слова, срывавшегося с губ Ширин. Однако через несколько секунд его сердце ожесточилось, и он словно обратился в дерево. С того самого дня все изменилось. Когда у Ширин начиналась очередная
