Реми после разговора с Диной Мехтой, семейным адвокатом. Сирус купил квартиру на третьем этаже в качестве инвестиции и сдавал ее руководителям местного филиала банка «Эйч-Эс-Би-Си». Но после его смерти Дина сообщила Реми, что срок аренды подошел к концу, и предложила не искать корпоративного арендатора, а сдать квартиру по льготной цене тому, кто согласится заботиться о Ширин. Реми тогда подумал, что, предложив квартиру Первезу и Рошан, решит все их проблемы разом. Рошан могла бы готовить для мамы и присылать ей наверх обеды, сопровождать ее к врачу и выполнять бытовые поручения. Взамен Первез и Рошан получали возможность переехать в один из самых престижных районов Бомбея.
Но, оказавшись в старом, тесном и убогом жилище Первеза, Реми проникся к кузену сочувствием. Первез рассказал, как племянники его обманули и помешали унаследовать квартиру его собственной матери. И Реми сам не заметил, как пообещал, что после смерти Ширин, если все договоренности будут выполнены, перепишет квартиру на имя Первеза. «Я тебя не оставлю, слышишь?» — сказал он.
Увидев шок на лицах Первеза и Рошан, Реми задался вопросом, почему в сказках его детства никогда не описывалось удовлетворение, которое испытывали джинны, исполняющие желания, или фея-крестная. Хотя отца уже не было в живых, покидая ту унылую однушку, Реми чувствовал, что Сирус одобряет его решение. В конце концов, распорядись судьба иначе, он сейчас мог бы оказаться на месте кузена. Даже если бы Фарух не умер молодым, он не обладал целеустремленностью и энергией младшего брата. Но если бы они с Первезом поменялись ролями, если бы Реми был сыном Фаруха, а не Сируса, он был бы рад, прояви к нему кто-то такую же доброту.
Изложив свое предложение, он позвонил Кэти, рассчитывая, что та оценит его щедрость. Но, к его удивлению, жена оказалась против. Недвижимость в Бомбее стоила очень дорого; выходит, он опрометчиво выкинул целое состояние, даже не посоветовавшись с ней. Они обменялись парой ласковых; Кэти заметила, что они могли бы сами жить в квартире на третьем этаже во время приездов в Бомбей. Он прекрасно понял то, о чем она из вежливости умолчала: теперь, когда Сируса нет в живых, у нее не найдется и капли желания останавливаться у Ширин. Но Реми уже не мог пойти на попятный. И если бы Кэти увидела убогую квартиру Первеза, она бы с ним согласилась. Они ни в чем не нуждались: Кэти была педиатром и зарабатывала достаточно, его процветающее рекламное агентство приносило высокий доход. К тому же однажды ему предстояло унаследовать еще одну квартиру — мамину. А та стоила целое состояние.
Теперь же Реми впервые осознал, что Кэти, возможно, была права.
Глава четвертая
За три года Бомбей почти не изменился, но все как будто умножилось: стало больше людей, машин, шума и строек. Реми закрыл нос платком: воздух пропитался коричневым смогом, и даже в престижном квартале, где стоял дом матери, на тротуарах было столько народу и ям, что периодически нужно было выходить на проезжую часть. От влажности рубашка приклеилась к спине. Как мать передвигалась по такому грязному городу? Не стоило продавать отцовскую машину, но она настояла. Надо было нанять ей шофера. Представив, как его мать ходит по этим улицам, он ощутил себя ужасно виноватым; ему и самому сейчас хотелось сесть в машину с водителем и кондиционером.
Он поймал такси; они проехали всего пару минут и застряли в пробке. Машина тащилась со скоростью черепахи. Реми заговорил с водителем на хинди и пожаловался на ситуацию. Тот обернулся и изумленно посмотрел на него.
— Побойтесь Бога, сахиб[15], разве это пробка? — Он расхохотался. — Видели бы вы, что тут творится по вечерам. В ваших краях такого не бывает, а?
Как водитель понял, что он не отсюда? Что этот безумный город ему уже не родной? Отец, бывало, дразнил его, подмечая, что он даже на хинди говорит с американским акцентом. Наверно, справедливо.
Он попросил водителя высадить его на главной улице возле внушительных каменных ворот, ведущих на территорию больницы «Парси дженерал». Пока шагал по дорожке, попытался собраться с мыслями. Не верилось, что еще сегодня утром Моназ жестоко перечеркнула его надежды. Он перестал чувствовать время. Сложно было не винить в этом Бомбей: казалось, непредсказуемый капризный город затаил на него злобу и решил лично ему отомстить.
«Бред какой-то», — одернул он себя.
Вокруг больницы раскинулись прекрасные сады: пышные зеленые деревья, цветущие кусты, в их ветвях заливаются трелями птицы. Приятное отдохновение от грязных улиц. Он окинул взглядом величественное столетнее каменное здание и подумал: «Мы, парсы, оставили след в бомбейской архитектуре, хоть община наша и мала». В сравнении с тонкими небоскребами, будто вырезанными по одному шаблону и выраставшими по всему городу, как грибы после дождя, здание больницы казалось незыблемым.
Зайдя внутрь, он прошел мимо регистратуры и поднялся по лестнице на второй этаж, проклиная себя, что забыл номер палаты Ширин. Он вышел на залитую солнцем веранду, вдоль которой по одну сторону тянулись палаты, а по другую — распахнутые окна. Стал заглядывать во все комнаты, высматривая мать. Большинство пациентов были немощными стариками. «Община вымирает, — подумал Реми. — Скоро парсов не станет».
Зороастризм запрещал браки с людьми других религий; Реми сомневался, что, если они с Кэти все-таки усыновят ребенка, тот будет считаться парсом. Они с женой были агностиками и никогда не обсуждали, в какой вере воспитывать детей.
Некоторые пациенты махали ему, когда он проходил, и он махал в ответ. Почти все были окружены суетящимися родственниками. Мимо сновали молодые санитары с кувшинами воды и утками. Он дошел до конца коридора, остановился и спросил у медсестры, где палата Ширин Вадия. Та отвела его в самое начало коридора, в комнатку, где на кровати лежала женщина с белыми волосами и смотрела в потолок. Он повернулся к сестре, хотел было сказать, что это ошибка, что эта осунувшаяся изможденная женщина никак не может быть его матерью, а потом замер. Это была Ширин. Он узнал ее излюбленный жест: она почесала переносицу.
Он благодарно кивнул медсестре, задержался у порога, стал смотреть на мать и ждать, пока сердце перестанет биться так сильно. У него возникло ужасное предчувствие: что он запомнит этот момент навсегда, как запомнил сложенные записки Ширин, которые та вкладывала в его школьные обеды, и через много лет, когда он будет лежать в темноте и мучиться угрызениями совести, это воспоминание к нему вернется.
Спустя несколько минут он зашел в палату. Теперь
