часов. После этого уже было бы поздно.
Энни бросила взгляд на свежую перевязку на руке.
– Я не помню того, что случилось, – сказала она. – Все это вытеснилось из памяти.
– Так бывает.
– Мне очень неловко, но я тебя тоже не помню.
Самир пожал плечами.
– Многие дети не помнят своих докторов, начиная с тех, что принимали их роды.
Энни внимательно всмотрелась в зрелые черты лица доктора, в его слегка обвислые щеки и поседевшие виски. Однако в темных глазах Самира все еще мелькали искорки озорного ребенка.
– Но если я на небесах, – спросила Энни, – почему меня встречаешь ты? А не Бог? Или Иисус? Или по крайней мере тот, кого я помню?
– Всему свое время, – сказал Самир. – Но те пятеро, которых ты встретишь здесь, выбраны по вполне определенной причине. Они так или иначе повлияли на твою жизнь. Возможно, с кем-то из них ты была знакома, а с кем-то нет.
– Если я с ними не была знакома, как они могли повлиять на мою жизнь?
– А-а, – Самир сложил вместе ладони, – тут-то и начинается важный урок. – Он обошел ее кровать и устремил взгляд в окно. – Энни, ответь мне на такой вопрос. Наш мир начался с твоего рождения?
– Конечно нет.
– Правильно, не с твоего и не с моего. И тем не менее мы, люди, придаем такое большое значение «нашему» времени на земле. Мы его измеряем, сравниваем с временем других людей, вырезаем на надгробных камнях. Мы забываем, что «наше» время связано с временем других людей. Мы приходим из времени других и уходим из жизни во времена других. Именно таким образом взаимосвязь во Вселенной приобретает смысл.
Энни перевела взгляд на белую простынь и синее одеяло, на покоившуюся на ее детском животе забинтованную руку и подумала, что как раз сейчас ее собственная жизнь потеряла всякий смысл.
– А тебе известно, – продолжал Самир, – что сотни лет назад люди прикрепляли оторванные носы с помощью гипса и пластырей? Позднее они сохраняли оторванные пальцы в вине и моче. А прежде чем врачевать людей, они пришивали уши кроликам. И еще незадолго до моего рождения китайские врачи пытались вернуть на место оторванные части тела, пришивая их иголками. Некоторые порой с горечью сетуют: если б только дорогие им люди родились на пятьдесят лет позже, их бы спасли. Но возможно, именно потому, что их не спасли, ученые и врачи принялись искать способы спасения. Больше всего в жизни я навредил себе той погоней за поездом. Но врачи с помощью своих знаний спасли меня. А я, усовершенствовав их знания, спас тебя. Мы применили для твоей руки новую хирургическую технику, которой до этого ни разу не пользовались, и это помогло крови лучше проходить через поврежденную артерию. Наш способ сработал.
Наклонившись над Энни, Самир коснулся ее пальцев, и Энни почувствовала, как покидает свое детское тельце и превращается в прежнее почти невидимое существо.
– Мне хочется, чтобы ты запомнила следующее: то, что мы делаем, покоится на опыте тех, кто это делал до нас, а когда наша жизнь разваливается на части, те, кто жил до нас, помогают ее восстановить.
Самир снял белый халат и расстегнул рубашку настолько, чтобы стянуть правый рукав и обнажить плечо. Энни увидела сильно побледневшие за прошедшие годы извилистые шрамы.
– Узнаёшь ты меня или нет, Энни, наши судьбы связаны.
Он натянул рукав рубашки.
– Урок закончен.
Энни ощутила покалывание. Ее левая рука вдруг стала видимой. Впервые на небесах она испытывала боль.
– Боль скоро пройдет, – сказал Самир. – Это просто напоминание.
– О моей потере? – спросила Энни.
– Нет, о твоем приобретении, – ответил он.
Едва он произнес эти слова, как они очутились там, куда в потусторонней жизни Энни прибыла в самом начале: между покрытыми снегом горами и огромными небоскребами. Неожиданно появились железнодорожные пути, а на них двигающийся им навстречу поезд.
– Я себе представляла небеса совсем по-другому, – проронила Энни.
– Что ж, – заметил доктор, – здесь ты сможешь сама выбрать подходящее для себя место. На земле у меня развилась боязнь поездов. Я больше никогда на них не ездил. Но здесь бояться нечего. Так что я решил полностью поменять свое существование и теперь, куда бы мне ни надо было добраться, я еду на поезде.
Энни посмотрела на него в недоумении.
– Тебе непонятно, о чем я говорю? – спросил он. – Это не твои небеса, это мои.
Подъехал поезд. Двери медленно открылись.
– Пора ехать.
– Куда же мы едем?
– Не мы, а я, Энни. Это был мой этап пути, и он закончен. Но тебе еще предстоит кое в чем разобраться.
Самир поднялся на ступеньки вагона.
– Желаю удачи.
– Подожди! – крикнула Энни. – Моя смерть. Я пыталась спасти своего мужа. Пауло. Он жив? Пожалуйста, скажи мне! Скажи, я его спасла?
Послышался шум мотора.
– Не могу, – сказал Самир.
Энни потупилась.
– Но будут и другие.
– Кто же эти другие?
Не успел он ответить, как поезд умчался. Небо приняло коричневато-красный оттенок. Все вокруг Энни поднялось в воздух и посыпалось вниз зернистым песком.
Теперь ее окружала коричневая пустыня.
И она была совсем одна.
Энни совершает ошибку
Через три недели после несчастного случая ее рука все еще забинтована и подвязана косынкой. Энни сидит в постели. Делать ей совершенно нечего. На улицу ее не пускают, а телевизор по непонятной причине мать отключила, перерезав ножницами провод.
Энни подходит к окну и видит, как на заднем дворе ее мать курит сигарету. На коленях у Лорейн пачка газет, но взгляд ее устремлен на соседские веревки для сушки белья. Энни кажется, что порой матери трудно на нее смотреть. Наверное, родителям хочется, чтобы их дети были идеальными. Энни вглядывается в свою распухшую левую руку – вид у нее довольно нелепый. До идеала ей теперь далеко.
Энни слышит какой-то шум на первом этаже. Кто-то стучит в дверь. Странно. Обычно люди звонят в дверной звонок. Энни спускается вниз. Стук повторяется – тихий, неуверенный. Энни поворачивает ручку двери.
На крыльце стоит женщина. На ней ярко-красный жакет, сверкающая помада, а лицо покрыто густым слоем косметики.
– Боже мой! Ты Энни, верно? – спрашивает женщина.
Энни кивает.
– Как ты себя чувствуешь, милочка?
– Нормально, – бормочет Энни.
– А мы о тебе тревожились.
– Почему тревожились?
Женщина, все еще улыбаясь, заводит руку назад и жестом как бы подгоняет к себе воздух.
– Ты знаешь, как тебе повезло? – изрекает она.
– Я так не думаю, – говорит Энни.
– Ты так не думаешь? Что ж, это можно понять. Рука все еще болит? А вот и мой приятель.
