он обязан. Не даст — фиг я на тебе женюсь!
Сестрички его стали относиться ко мне еще хуже. Они заставляли меня вставать в пять утра, браться за уборку, стирать белье, стряпать. Еще я должна была ходить за покупками, а вечерами натирать полы. Не понимаю, как только я не выкинула!
* * *
Почувствовав в один прекрасный день, что вот-вот рожу, я села в автобус и поехала в Сан-Джованни. Систо напутствовал меня:
— Давай, давай!
А сестры его:
— Ты уверена, что подошел срок? Может, поработаешь еще денек?
— Нет, мне плохо.
Тогда Систо съязвил:
— Давай, давай, иди рожай своего приблудыша!
Приезжаю в больницу, прошу места. Мне говорят: «Обожди!» Сажусь на скамейку, жду. Мимо снуют какие-то люди, не обращая на меня внимания. После двух-трех часов ожидания я начинаю трусить, чувствую, что погибаю.
Я женщина нормальная. Любовью начала заниматься в восемнадцать лет. Но по наивности была еще сущей девчонкой. С Дуилио я была, правда, как огонь. Мне нравилось, когда он тискал меня, нравилось его целовать, ласкать. Но в делах более серьезных я совсем не разбиралась. Подружки, с которыми я проводила время, сами были неопытными и потому научить меня ничему не могли. Если кто-нибудь из нас заговаривал о вещах запретных, мигом появлялась мать и лупила виновную. Если с наших уст слетало крепкое словцо, то мы тут же получали по губам: «Прибью к чертовой матери!» Для нас это было самое ужасное восклицание. Ибо вслед за ним выныривал с плеткой мой отец и… рраз… рраз… мы получали свою долю.
Сам же он сквернословил поминутно, и мадонну поминал, и бога. Но с наших уст не должно было срываться ни единого словечка. Едва он улавливал, что кто-то из нас непочтительно помянул какого-нибудь святого, как виновный получал взбучку.
К вечеру, когда я все еще сидела на скамейке, у меня начались сильные схватки. Я встала и начала ходить. Но кричать я не кричала, так как там, в больнице, умирала какая-то женщина и сестра приказала мне не шуметь.
Однако, когда стало уж совсем невтерпеж, я заорала не своим голосом. Тогда меня схватили и всучили какие-то листы бумаги.
— Заполни, — сказала, сестра, — эти документы.
— Какие еще документы, — возмущалась я, — когда я дышать не могу от боли!
— Тогда, — говорит она, — поставь свою подпись.
Я ставлю какую-то закорючку, проклиная всех на чем свет стоит. Хорошо, отец мой не слышал, — тут уж здорово досталось всем святым.
Только в самый последний момент я поняла, откуда рождаются дети, — я родила. На свет появился красавец богатырь, сперва плечико, а потом головка, которая чуть не распорола мои телеса. «Ах, вот, — мелькнуло у меня, — как рождаются дети! Если б я только знала!»
В больнице я пролежала почти неделю рядом с той, которая умирала и все никак не могла умереть. Ей то и дело приносили ребенка, который пронзительно визжал от голода, прося есть, а она даже его не узнавала. Говорили, что кровь у нее испорчена, вроде отравлена. Умерла она в тот день, когда меня выписали.
Пока я лежала в больнице, меня никто не навещал. Я пришла туда одна, одна и вышла. Метусились сиделки, бегали туда-сюда как заводные. Им очень хотелось, чтобы я побыстрее убралась и освободила место для другой. А у меня все еще продолжалось кровотечение. На шестой день они всучили мне запеленатого ребенка и выставили за дверь.
Я сажусь в автобус, схожу, иду пешком. Вхожу в дом, все холодны, сдержанны. Ко мне подходит Инес, взглядывает на малыша, делает гримасу и произносит: «Славный!» Аньезина помалкивает и только цвиркает глазами. Я сразу заметила, что обе они потрясены красотой моего малыша. Был он толстенький, беленький и улыбался во весь рот.
Аньезина не выдерживает:
— Систо, ну посмотри же на своего ребенка!
Но тот и глазом не моргнул. Сделал вид, что прилаживает форменную железнодорожную фуражку. Даже головы не поднял. Тогда Аньезина распеленывает ребенка и подносит его к самому носу Систо. Волей-неволей тот вынужден взглянуть на него. Систо наклоняется к ребенку, словно для того, чтобы понюхать, и неопределенно хмыкает. Слова не выдавил.
На следующий день, несмотря на то что я была очень еще слаба и должна была кормить сына через каждые три часа, они заставили меня работать. Снова я должна была стряпать, стирать, гладить. Ребенок лежал в ломаной металлической люльке, которую я отыскала среди заброшенного хлама. Никто не обращал на него внимания. По счастью, характер у него был ангельский. Он никогда не плакал.
По мере того как он рос, семейство очень привязалось к нему. В особенности Систо. Он его просто обожал и даже не хотел, чтобы я до него дотрагивалась. И думаю, только из боязни, что я его заберу, он через четыре месяца женился на мне. Впрочем, может, и ко мне успел чуть-чуть привязаться. Кто его знает!
Но у отца его были свои намерения. Я вошла в дом бесприданницей, и за это он меня возненавидел. Он во что бы то ни стало хотел от меня избавиться, чтобы подыскать своему сынку женщину с деньгами. То, что мы были женаты, его не волновало. Главное — от меня отделаться.
Он обмозговывал это дело со своими дружками так и сяк, пока наконец им не пришла в голову хитроумная мыслишка. А надобно сказать, что дружками его были местный доктор и сержант карабинеров. Друзья — водой не разольешь, все они были друг с другом на «ты», вместе пили, вместе играли в карты. Троица эта хозяйничала в Кампо-ди-Карне как хотела. Никто не смел слова поперек сказать.
Они рассудили так: «Отец не дал за этой паршивкой приданого; Систо женился на ней против своей воли, в силу необходимости. Стало быть, нечего и рассусоливать: изготовим свидетельство, что она не в своем уме, и упечем ее в психиатрическую лечебницу. Ребенок же, учитывая состояние матери, остается, понятно, отцу. Вот и все дела». Так они и поступили.
Лишь незадолго перед тем состоялось наше венчание. В спешке, в холодной, нетопленой церкви, без цветов и свечей. Систо выбрал службу самую дешевенькую. Священник гнал вовсю, пробормотал что-то скороговоркой, и конец. Он спешил, так как после нас должна была состояться еще одна свадьба, роскошная, и желательно было поскорее очистить помещение.
В этой проклятой спешке одно из колец упало и куда-то закатилось. Мы с Аньезиной ползали на четвереньках, отыскивая кольцо. Священник от нетерпения бил ногой, как лошадь копытом. Кольцо не находилось. Тут уж и Систо
