пришел на помощь. В конце концов его обнаружили под туфлей Инес.
Однажды я прогуливалась с ребенком по городскому садику. Посуду помыла, сестры отдыхали, и я решила вынести ребенка на свежий воздух. Вот прогуливаюсь я с ним на руках и вижу — подъезжает карета Красного Креста. Останавливается возле меня. Из нее выскакивает какой-то военный и говорит: «Здравствуйте!» Я тоже говорю ему: «Здрасьте!» А сама про себя думаю: «Какого черта этому типу от меня надо?»
Он подходит поближе и говорит:
— Пройдемте, сударыня!
— Куда? — спрашиваю я.
— Поедете с нами на медицинский осмотр.
Я подумала, что по просьбе мужа они хотят показать меня доктору на предмет установления, хорошее у меня молоко или нет. Я подумала так потому, что несколько раз, когда я кормила ребенка и он срыгивал, Систо ворчал: «Должно быть, скверное молоко у этой паршивки».
Словом, и мигом согласилась поехать с ними, потому как знала точно, что я абсолютно здорова: пусть-де осмотрят и сами убедятся, что молоко у меня хорошее. А уж если это подтвердит врач, то домашние мои вынуждены будут заткнуться. И еще я подумала: не будь я здорова, откуда бы малышу быть таким крепеньким, румяным и чистеньким? Короче говоря, я согласилась:
— Поехали! — сказала я этому типу.
И я усаживаюсь в карету Красного Креста, поскольку была наивной дурочкой, неграмотной, ничего толком не соображающей. И вдруг у меня выхватывают ребенка прямо из рук. А тип этот говорит:
— Ребенка отнесет домой вот эта женщина, чтобы он не простыл в дороге. Тем более, что мы скоро вернемся.
И я вижу Инес, которая выбегает из-за машины и хватает ребенка. Значит, все у них было продумано. Но тогда я об этом не догадывалась. Дурой была. Круглой идиоткой.
Я обозлилась:
— Отдай ребенка! Куда ты его несешь?
Но не успела я вымолвить и двух слов, как карабинер вталкивает меня в машину, захлопывает дверцу, и машина срывается с места. Мчится по Римской дороге. Я была зла, но успокаивала себя мыслью: ладно, меня быстренько осмотрят, и я вернусь. Главное — спокойствие. Перенесем и это.
Покамест мы ехали в Рим, военный, который посматривал на меня с явной симпатией, вдруг говорит:
— Сударыня, я должен предупредить вас об одной вещи.
— О какой же? — спрашиваю я, продолжая думать, что меня везут на анализ молока.
— Хочу дать вам один совет, поскольку гожусь вам в отцы.
— Какой совет?
— Когда вас привезут в больницу, ведите себя спокойно, а когда придет врач, не смейтесь и не плачьте.
— Почему же? — недоумеваю я.
— А потому что, если вы будете смеяться, вас примут за невменяемую, если будете плакать, вас тоже примут за невменяемую. Держите себя как можно спокойнее и постарайтесь объяснить им, что вас запихнули сюда с помощью врача, приятеля вашего мужа. Кстати, вы были у врача, который подписал заключение?
— Нет, зачем мне было к нему ходить? — удивилась я.
— Ясно, так я и думал: они решили засадить вас в сумасшедший дом, для того чтобы отобрать ребенка.
Я тупо слушала его, но все еще не верила. Мне казалось, что это он сам рехнулся.
Приезжаем в психолечебницу. Окна в решетках, на дверях тяжелые засовы, белые рубахи, крики, стоны. Понимаю, что мы не в обычной лечебнице. Меня сразу же хватают и укладывают в палату для обследуемых. Иногда появлялись санитарки, они заскакивали на минутку, все бегом, бегом, потом исчезали, предварительно заперев двери на ключ. Часика через два мне удалось наконец остановить одну из этих санитарок.
— Простите, пожалуйста, когда придет доктор?
— Завтра, — отвечает санитарка.
Наступает завтра, а врача все нет и нет. Я лежу в постели и вижу этих беснующихся психичек, которые непрерывно ссорятся между собой. Прихожу в полное уныние. От застоявшегося молока болезненно ноют груди. Хватаю проходившую санитарку и спрашиваю:
— Когда же придет доктор?
— Ах, ты новенькая, — говорит она мне, — все новенькие вот так канючат: когда да когда. Лежи, помалкивай и жди! Доктор когда придет, тогда и придет.
Я собралась было разреветься, но сдержалась, памятуя про совет того военного: будешь плакать — долго просидишь в больнице! Чем более спокойной найдет тебя доктор, тем скорее ты возвратишься домой. А потому я набралась терпения и помалкивала. Утешала себя тем, что вот-де сейчас придет доктор и мигом отпустит меня домой. Между тем проходили дни, а я все лежала в больнице.
Болели груди. Они затвердели и воспалились. Зову санитарку и со всем спокойствием объясняю, что я недавно родила и что дома у меня остался грудной ребенок. «Ах так, — говорит она, — хорошо, завтра что-нибудь придумаем».
На следующий день приходит какая-то женщина с молокоотсосом и доит меня, словно корову. Боль адская, я, хоть и крепилась, однако ж слез удержать не могла.
— Знаю, знаю, что очень больно, — говорила женщина, бравшая у меня молоко, — а где же ваш малыш?
— Не знаю, его у меня отобрали и куда-то спрятали; они думают оставить ребенка себе, а от меня избавиться. Свекор хочет, чтобы муж бросил меня и женился на другой, с деньгами, как он говорит. Свекор зол на меня за то, что за мной ничего не дали. Он всегда корил меня тем, что я и рваной рубашки в дом не принесла.
Словом, я рассказала санитарке всю свою подноготную. Она советует:
— Расскажи все профессору, он поймет.
— Но когда же придет этот профессор?
— Скоро, — отвечает она.
Профессора все нет и нет. А вот санитарка с молокоотсосом приходила мучить меня ежедневно. Однажды она спрашивает:
— Скажи, а у тебя нет братьев, матери, ну, словом, кого-нибудь?
— Мать умерла, а отец выгнал меня из дому.
— Ну а братья есть?
— Есть, и не один, а целых девять.
— Ну так напиши одному из них, пусть приедет и тебя отсюда заберет.
— Но у меня нет даже листочка бумаги! Здесь ничего нет, и санитарки ничего не дают.
— Ладно, завтра я тебе принесу.
На следующий день она приходит и приносит открытку со штампом лечебницы и местом для адреса. Сначала она берет у меня молоко, потом говорит:
— Пиши на этой открытке, а я опущу, только ни звука профессору: у нас это строжайше запрещено.
— Да я профессора этого в глаза не видела и неизвестно, когда увижу.
— Попроси брата немедленно приехать в Рим и переговорить с профессором. Он поручится за тебя, и ты сможешь выйти.
Санитарка дала мне такой совет, потому как сразу увидела, что никакая я не сумасшедшая. Так вот, значит, написала я письмо моему брату Нелло. А дальше, уже
