что меня отчаянно разыскивали с каких-то новых телефонных номеров, но перезванивать мне было лениво и противно. Так появилась традиция в первой декаде августа спасаться бегством в зону недосягаемости, в зону комфортного одиночества и честности.
Мама до сих пор не может смириться с моими ежегодными отлучками, каждый раз уговаривает: «Люди, которые тебе звонят, скорее всего, искренне желают добра, здоровья, счастья и прочего, а ты во всём видишь оборотную сторону, так недолго и в мизантропа превратиться!» – «Уже превратилась», – бурчу я ей в ответ.
Должно быть, Вы, Аркадий Анатольевич, тоже испытываете нечто подобное, ведь Вам, профессиональному слушателю со встроенным детектором лжи, слышна вся фальшь обязательных поздравительных формулировок и противны неискренние дары. Поймите меня, пожалуйста, правильно, в моём участии нет ничего лживого и поверхностного, я движима самыми лучшими помыслами и наивысшей степенью привязанности к Вам, если не сказать, любви. Мне очень хочется что-нибудь Вам подарить. Будь моя воля, я бы каждую минуту Вам что-нибудь дарила. До чего же было бы приятно ходить по улице, часто останавливаться у витрин мужских магазинов и мысленно примерять на Вас галстуки и рубашки, красующиеся на манекенах. В сувенирных лавках с удовольствием разглядывать разные безделки – фляжки, закладки, миниатюрные шахматы, кораблики, ажурные ножички, наборы рюмок, прикидывая в уме, что из этого могло бы Вам понравиться. В книжных домах бродить меж полок с уникальными изданиями, вдыхать их запах, трогать обложки, представляя, как Вы обрадуетесь какому-нибудь сверхполному собранию сочинений Пушкина, Пристли или Кирсанова. И каждый раз вместо того, чтобы что-нибудь купить, понурившись, уходить, отчётливо понимая, что подарок без повода попахивает навязчивостью и чем-то даже более неприличным, чем навязчивость. И вот сейчас, в преддверии Вашего праздника, Вы не можете мне отказать в удовольствии выступить дарителем.
15
Не так давно я узнала, не помню уже откуда, скорее всего, из просторов необъятной сети, о том, что человек видит себя в зеркале ровно в пять раз красивее, чем он есть на самом деле. Представляете, какая математическая точность, ровно в пять раз, как они смогли это подсчитать? Я всегда была недовольна перевёрнутой амальгамной копией, которую с детства считаю своим достоверным отражением, и теперь, обладая этим новым знанием о склонности индивида приукрашать себя мысленно, впала на какое-то время в состояние лёгкого помешательства. Если то, что я вижу, ухудшить даже в два или три раза, то некрасивая женщина, глядящая на меня из зазеркалья, станет поистине уродом, живущим по эту сторону стекла.
Я часто задумывалась над странной трансформацией, настигшей меня в границах пубертата: каким образом красивая девочка с глазами газели и угольным каре превратилась в страшную, невнятную, незапоминающуюся особу с жиденькими волосёнками и облезлыми глазками. Если поднять семейные архивы и заглянуть на пару десятков лет назад, с матовых чёрно-белых и бурых морских снимков на Вас будет глядеть поистине ангелоподобное создание, окружённое фатиновыми бантами и атласными лентами времени под названием детство. Отрочество отсекло всю эту воздушность как нечто ненужное и превратило меня в угловатого мальчика. Стрижка, джинсы и чёрная водолазка только усиливали некую инопланетную андрогинность. В пятнадцать впервые покрасила волосы в кроваво-красный, чем ужасно испугала родителей, которые в этом моём поступке усмотрели нечто большее, чем просто желание выделиться. В шестнадцать обрилась наголо, тем самым подтвердив их догадки, что девочка выросла раз и навсегда. На выпускной я пришла с коротким ёжиком, выкрашенным в фиолетовый цвет, в длинной парчовой юбке цвета мокрого асфальта и кружевном чёрном топе, подчеркнувшем болезненную худобу рук и не менее болезненную округлость спины в районе грудного отдела. Кифоз запущенный, как защитная реакция организма на всяческие выпады со стороны родственников, или место с зачатками тех самых ангельских крыльев с фотографий детсадовского периода?
Принимать себя уродом не так уж и сложно, как может показаться на первый взгляд, ты просто признаёшься себе в этом каждое утро, когда чистишь зубы, и забываешь на целый день, пока снова не впериваешься в собственное отражение вечером. Уродливая цикличность – взгляд в зеркало, констатация и так до бесконечности. Вернее, до конечности, до того момента, когда вопросы красоты перестанут волновать, ровно до той минуты, когда появится осознание прожитых лет, которые общим морщинистым знаменателем уравняют первых красавиц и первых уродин в единый термин – старушка.
К сожалению, а для таких как я, к счастью, человек не способен пронести внешнюю красоту через всю свою жизнь, если только жизнь эта изначально не была отмерена скупой пряхой. Почему одним так невыносимо везёт, и они вырастают в красивых представителей рода человеческого, а другие всю жизнь вынуждены нести бремя примитивной необработанной маски, скрывающей, возможно, красивую душу. Куда проще было бы, чтобы понятия красоты внешней и внутренней соответствовали друг другу: появилась бы возможность различать с первого взгляда, кто хорош, кто плох, а не монтировать внутри себя специальную распознавательную систему, пропускающую через свои жернова бесконечные лица прохожих с одним желанием – узнать родного, близкого человека.
А потом ещё эта история с фамилиями. Я всё думаю, почему так ладно на Вас сидит Ваша – Краст. Это всё потому, что даже предки Ваши были прекрасны, уже тогда в те давние, позабытые, припорошенные пеплом столетий, времена люди ценили красоту, как нечто лю́бое взгляду, и отмечали это в прозвищах, которые позже закрепились за целыми семьями. Как же это приятно, должно быть, оставлять потомкам в наследство не только хорошенькое личико, но и оправу к нему в виде правильной фамилии, оповещающей окружающих о целой династии породистых людей. Вы, пожалуйста, не обижайтесь, что я применила здесь это словцо. Это любимое бабушкино, когда она видела красивых людей, непременно констатировала: «Порода». В её представлении это была наивысшая похвала, никаким украшательством или этими эпатажными штучками, именуемыми стилем, обмануть бабушку было невозможно, она опиралась только на фенотип, геометрию лица и осанку. Меня она определяла так: «Зато смышлёная…» Как же мне хотелось услышать нечто иное, возможно даже: «Смазливая», так она отзывалась о миловидных обезьянках, моих дворовых подружках.
Как я ни пыталась сделаться красивее, все мои попытки были тщетными и жалкими. Младшего брата отца я терроризировала вопросами, не получая на них ответов. Он – мужчина, парящий в облаках зачитанной до дыр классики, обладал скудными знаниями относительно современных канонов. Я канючила, топала ногами и требовала попунктно озвучить необходимые ингредиенты. «Большие глаза, длинные ресницы, белая кожа…» – перечислял дядя Жора и с ужасом замолкал, глядя на некрасивую девочку, выпучивающую, что есть силы, глаза. Со смехом сейчас
