за камерами. Я быстро пробегаю глазами по бумаге, сажусь в кресло и поднимаю взгляд на главную камеру. На мониторе появляются слова, которые я должна произносить, свет вокруг тускнеет, меня ярко подсвечивают софитами. Последнее, что я вижу, это он. Ледяной принц.
Я откашливаюсь, вполголоса перечитываю то, что написано в распечатке.
– Старшеклассник пытался покончить с жизнью по неизвестным причинам. Мы призываем родителей уделять больше внимания общению с детьми. Необходимо перестроить школьную систему, чтобы снизить давление на подростков.
– Все готово, выходим в эфир через три…
Я поднимаю глаза к монитору. Я всегда уверенно и профессионально вела новостные передачи. Но в этих фразах нет ни слова правды. В них нет никакого смысла.
– …два…
Я с трудом растягиваю губы в дежурной улыбке.
– Эфир!
Приглушенный свет, полная тишина.
– Доброе утро, с вами новости Big World News. На этой неделе произошло много событий, которые привлекли внимание всего общества, но обо всем по порядку…
Я уверенно читаю слова, которые бегут по экрану монитора, пока не приходит очередь последней новости этого выпуска.
– Старшеклассник пытался покончить с жизнью по неизвестным причинам.
Мой голос дрожит, улыбка сползает с лица. Меня охватывает раздражение, что надо озвучить такую… пустую новость.
Текст на мониторе продолжает идти. Саймон делает мне знак продолжать.
– Мы призываем родителей уделять больше внимания общению… – я вздыхаю. – Я хочу сделать заявление.
Я решила изменить курс. Никогда раньше я не запиналась, всегда придерживалась сценария, сотрудники с беспокойством смотрят на Саймона. Он делает знак Татьяне, чтобы та была готова заменить меня, и приказывает включить рекламу. Но прежде, чем он успевает прервать трансляцию, я рву листы с новостями прямо перед камерами.
– Говорю всем людям, которые сейчас на грани, которые чувствуют, что висят на волоске. Тем, кто не видит веских причин жить, кто не может позволить себе роскошь быть счастливым, кто борется с собственным разумом.
Саймон вскакивает, но Дерек его останавливает.
– Для всех вас: вы не плохие. Вы ранены, вы больны, вы устали. Но вы не плохие. Иногда вы не можете удержаться на ногах. Другие люди заставляют вас быть счастливыми, потому что иначе вас вычеркнут из общества, в котором намного важнее казаться, а не быть. Печаль стала пороком; любой, чье сознание окутано болью, обречен страдать в одиночестве. Никто вас не понимает. Никто не видит, как вы страдаете. Никто не слышит, как вы плачете.
В моем разуме все еще свежи воспоминания о том, как я сидела, запершись в комнате. Мою грудь разрывало от желания сгореть, у меня не было никаких сил дышать, ходить, существовать. Я вспоминаю утро, когда мне вкололи успокоительное: я настолько неистово играла на скрипке, что порезала себе все пальцы. Я была вся в крови, но тоска все равно не ушла.
Потому что в этом обществе только тот, у кого кровь, считается раненым, тот, у кого синяки, – пострадавшим, и тот, у кого температура, – больным. Как будто только тело имеет право заболеть. Сознание не имеет значения: оно просит вас остановиться, но вы боитесь это сделать. Оно умоляет вас исцелить его, помочь ему… но вы слишком заняты тем, что скрываете его. Вы распадаетесь на кусочки, но все равно продолжаете прятать свои симптомы, чтобы выглядеть здоровыми. Потому что боитесь показаться больными. Очень страшно признать, что у вас есть проблема, не связанная с телом.
Сотрудники других отделов заглядывают в студию. Новость о психопатке, которая решила прочитать лекцию вместо того, чтобы вести новостную передачу, разлетелась по всей компании. Саймон почти не дышит: он ошеломленно читает многочисленные комментарии в социальных сетях.
Я делаю глубокий вдох.
– Я с детства страдаю шизофренией. Я лечусь, пью таблетки, которые помогают мне не сойти с ума. Но все не так просто: у меня есть вторая личность, которая живет со мной в одном теле и которую я с трудом могу контролировать. Я больна и никогда не вылечусь. Я постоянно слышу голоса, которые заставляют меня совершать странные поступки. Иногда эти голоса берут верх, и тогда мне невыносимо хочется покончить с собой. Я борюсь с желанием раствориться, исчезнуть. Это не стресс, не выдумки, ничего подобного. Психические заболевания – это не вина, это зыбучие пески, которые затягивают тебя в самый темный угол твоего разума. Ты попадаешь в глубокую яму, из которой очень трудно позвать на помощь: можешь кричать во все горло, но никто не слышит, можешь плакать навзрыд, но никто не заметит, потому что слезы невидимые, точно так же как и то, что тихо тебя убивает. Ты чувствуешь себя мертвым, но ты живой, и тогда ты пытаешься контролировать свое душевное состояние, чтобы обрести хоть какую-то устойчивость.
Если сначала на меня смотрели с любопытством, то сейчас в их глазах появилось настоящее сочувствие. Мой голос словно околдовал их. Они поражены той реальностью, о которой я так откровенно рассказываю.
– Я Сиа Карилло, и я больна шизофренией. Я не грязная, не заразная, не чудовище. Я человек, а люди страдают от самых разных и не похожих одна на другую болезней. Мне потребовалось много времени, чтобы это понять, но один человек, которого я недавно потеряла, постоянно повторял мне это. «Ты не сумасшедшая, Сиа». Я бы так хотела сейчас сказать этому человеку, что я все поняла, что я буду бороться до последнего. Потому что я не плохая, ты всегда мне так говорил, – у меня обрывается голос.
Я подхожу к камере, глаза блестят, сердце колотится в груди. Я решительно обращаюсь к той, которая хотела бы видеть меня сломленной.
– Ты меня слышала, мама? Я не плохая, ты не заставишь меня чувствовать себя ошибкой. Я такая, какая есть, со всеми своими недостатками, со своим безумным сознанием, со всей болью, которую ты мне причинила. Я заставлю тебя заплатить за то, что ты сделала. Клянусь папой.
Наступает полная тишина, все замерли, пораженные ненавистью, которой пронизаны мои слова. Никто не смеет даже вздохнуть. Голос Дерека, усиленный микрофоном, нарушает молчание.
– Я Дерек Хилл, и я страдаю от синдрома эпизодического нарушения контроля.
Он передает микрофон Оливии, и та улыбается мне, прежде чем начать говорить.
– Я Оливия Лид, и я страдаю от нервной анорексии.
Она отдает микрофон Идгару.
– Я Идгар Чен, и я страдаю от панических атак.
В приступе всеобщего безумия микрофон переходит из рук в руки всех людей, находящихся в студии, и каждый открыто говорит о себе. Без страха и без стыда. И наши темные, скрываемые части оказываются обезоруженными, когда их вытаскивают на свет.
– Я Татьяна
