бесстрашия перед жизнью, бывшее, вероятно, сродни чувству бессмертия – чувство, которого не мог омрачить даже мокрый, враждебный Чекалин за окном; главное же, у них появились мечты о будущем,
совместном будущем – та территория, на которой, при всей ее зыбкости, выстраиваются самые прочные здания на земле.
Для Германа эта сторона их сближения была всего непривычнее. В нем всегда существовала некая область, связанная именно с будущим, куда девушки обычно не допускались. Образно ее можно представить в виде комнаты, темной и захламленной, озаренной светом огня из печи, где на столе лежали компас, секстант, карта с циркулем и линейкой, а на спинке стула, спадая широкими складками, висела черная мантия с обтерханными краями, этакая помесь штормовки и рыцарского плаща. И вот, Маша вдруг стала вхожа в эту область и чувствовала себя здесь уверенно и свободно, словно всегда была ее законной хозяйкой.
Главное и, может быть, приятнейшее открытие Германа состояло в том, что почти ничего за пределами этой области Машу не интересовало. Библиотека, кухня и даже спальня, с призраком фаты, наброшенной на подушку, занимали ее лишь постольку, поскольку они примыкали к этой тайной каморке. Она могла часами просиживать за столом, изучая карту и, что самое удивительное, внося в нее собственные поправки. Она требовала научить ее пользоваться секстантом. Она хотела себе точно такой же плащ.
Вообще, казалось, Маша не была создана для обычной любовной романтики. Все слова и жесты подобного рода, принятые у большинства влюбленных, она презрительно называла «сюсюканьем» и «телячьими нежностями». Как-то раз Герман принес ей букет цветов, сорванных в чьем-то заброшенном огороде, где они чудом уцелели во время ненастья – дюжину крупных не то хризантем, не то георгинов (он ни черта в этом не понимал), уже несколько привялых и потускневших, но еще способных радовать глаз. Маша фыркнула, приняла, но осталась к букету равнодушна: так он и осыпался, забытый, в вазе на кухонном столе. Даже комплименты собственной внешности она принимала сдержанно, чуть ли не с жалостью, косо на него посматривая: мол, ты чего это еще?
Но – глаза ее загорались, когда он рассказывал о своих походах по степи. Она была ненасытной слушательницей. Это выгодно отличало Машу от многих его знакомых девушек – те сами любили поговорить. Рассказы Германа о всяких романтических вещах, связанных с путешествиями и раскопками, они выслушивали в лучшем случае снисходительно, что его всегда слегка задевало (ибо какой мужчина не желает втайне, чтобы женщины им заслушивались?). Но для Маши это были совсем не пустяки. Она требовала у него подробностей и нетерпеливо дергала его за рукав, когда он на что-нибудь отвлекался, что означало – продолжай, продолжай же!
– Господи! Где ты был все это время? – говорила она с жалобой и страданием в голосе. – Где? Где? Если бы ты не явился прямо сейчас, я бы тебя выдумала, потому что не могла уже больше терпеть! Выдумала бы, и сошла бы тихо с ума, и жила бы с призраком на чердаке. Где я в Чекалине могла найти такого тебя? Не найти даже, а хотя бы поверить, что где-нибудь такой есть? Почему так долго не приходил?
А еще она постоянно донимала Германа разговорами о Великом походе. Собственно, Маша и не хотела говорить ни о чем другом. Поход стал ее религией, ее идеей-фикс, и даже сам Герман в сравнении с нею был лишь заурядным последователем этого культа, и близко не знающим ее страстной веры. Усевшись по-турецки на смятой постели, полуголая, растрепанная, она смотрела в окно и вслух мечтала о том, как они перейдут через Салтовский кряж и отправятся на восток, в большое путешествие по степи; как пройдут ее всю, страна за страной, а потом повернут на север, к Берингову проливу. Для Маши это было уже решенным делом.
– Я не хочу больше ни в какие города! – говорила она, кивая на вырезки из журналов. – Не хочу смотреть на все эти замки и дворцы – к черту их! Долой замки! Долой развалины! Я на них за шестнадцать лет насмотрелась! Пусть туда старушки с болонками ездят! Я хочу путешествовать только по диким местам – через леса! пустыни! водопады! горы! Ты сам говорил, что есть еще неисследованные уголки – ведь правда же, правда? Вот туда-то мы и пойдем!
Она даже хотела сорвать со стен журнальные вырезки – в ознаменование того, что отныне смотрит на мир по-другому, но Герман, смеясь, ее удержал.
Из спальни Маша принесла большую карту мира и подолгу просиживала над ней с карандашом, набрасывая собственную версию их будущего маршрута. Пока еще не укрощенный опытом, аппетит ее далеко превосходил замысел Германа: начертанный ею пунктир, ветвясь и петляя, пронизывал десятки стран по обе стороны Тихого океана. На то, чтобы обойти их все, не хватило бы, конечно, и пятнадцати лет.
Минутами она начинала верить уже не просто в их способность обойти планету (это ни секунды не подвергалось ее сомнению), но даже и в то, что этим походом они смогут что-то изменить в самом веществе мироздания.
– Мы пройдем по таким местам, где еще есть настоящие люди! – говорила она, и голос ее дрожал от волнения, а глаза восторженно блестели в сумраке чердака. – Ведь остались же где-то еще настоящие люди! Или хотя бы такие, которые еще могут стать настоящими. Мы зажжем в них огонь! Они увидят в нас надежду, потому что узнают, какой большой и трудный путь мы идем, как мы молоды и бесстрашны, и это заставит их поверить, что есть еще что-то прекрасное на земле! На нас будут смотреть как на пример, про нас станут слагать легенды. И все захотят быть такими, как мы! Сначала их будет немного, только самые смелые, но потом и другие пойдут по нашим стопам!
Она произносила эту речь, стоя на коленях поверх смятого одеяла. Ее голые плечи подрагивали от холода и волнения – на ней был только линялый бежевый лифчик, потерявший форму от частых стирок. Между острых девичьих грудей покачивался крошечный золотой крестик. Она говорила с таким воодушевлением, с такой пламенной, детской экзальтацией веры, что казалось, еще немного – и воспарит над постелью. Но порыв прошел, и Маша густо порозовела от стыда.
– Ужас как стыдно! – шептала она минуту спустя, закрыв лицо руками. – Это ничего, что я так смешно сейчас говорила? – она раздвинула пальцы и посмотрела на Германа одним глазом, одновременно пристыженно и лукаво. – Но ведь не совсем же смешно – ведь есть же в
