все усиливалась и вскоре стала нестерпимой. Я встал, разбежался и бросился в невысокие волны, с тихим шелестом набегавшие на берег. И поплыл. Поплыл, испытывая наслаждение, до тех пор мне почти неведомое. Мне хотелось доплыть до того места, где море сливается с небом, а небо растворяется в море. Но такого «места» не существовало. Я нырнул с раскрытыми глазами. Когда почувствовал, что задыхаюсь, выскочил на поверхность. Лег на спину, чтоб отдышаться. Под синим небом меня укачивало сине-зеленое море. Сине-зеленое море баюкало меня, как младенца. А на пастбище лошади мирно щипали короткую, жесткую, колючую траву.
Качаясь на волнах, трудно занять свой ум, и я попробовал размышлять над тем, почему мне так нравятся лошади и почему я так влюблен в прозрачные воды рек и бескрайнюю безбрежность морей.
Быть может,
Много тысяч лет назад
Я бегал в легендарном племени
Кентавров.
Быть может,
На земле, в неведомом краю,
Я лодочником был иль моряком.
Я этого не знал,
Я ничего не знал,
Но мне казалось,
Что я уже когда-то жил на свете.
Казалось мне,
Что я рождался многократно,
И многократно жил,
И умирал.
Когда?
И где?
Воспоминания о прежних жизнях
Остались смутные,
И никогда позднее
Я их не мог отчетливо припомнить.
А может статься,
Я никогда на свете раньше не жил.
И нынче я живу впервые,
Мой первый раз и мой последний раз.
А образы времен минувших,
Которые в душе рождали грусть,
И сеяли тревогу,
И прогоняли сон,
Являлись мне как память жизней
Далеких предков,
Чужих и неизвестных,
Многих тысяч предков,
Которым я наследовал.
Быть может…
Быть может…
Вокруг меня прыгали серебристые, дымчатые и рыжеватые дельфины с продолговатым лоснящимся телом, с большими круглыми бесстрастными глазами. Иногда они подплывали так близко, что едва не задевали меня хвостами. Их веселые игры отвлекли меня от моих неотступных, мучительных видений. Я покачал головой. Встряхнулся. Перевернулся на живот и быстро поплыл к берегу. Растянувшись на песке, я вновь вернулся к действительности. Но не вполне. Привстав на колени, я жадно смотрел на чудесных лошадей татарина Селима Решита — густошерстых, низкорослых и быстроногих. И чем больше я на них смотрел, тем больше не мог наглядеться. Почему все-таки мне так нравились лошади?
— Как почему? Неужели об этом еще надо спрашивать, Дарие? Лошади нравятся тебе потому, что когда ты верхом, то, несмотря на свое увечье, чувствуешь себя здоровым человеком, ловким и быстрым, как сокол.
— Пусть так. Но почему мне нравятся воды рек, озер и морей?
Мной овладел беспричинный смех. И сквозь смех я вновь услышал свой другой, внутренний голос, о котором, кроме меня, никто не знал:
— Воды речек и воды озер, воды больших рек и воды морей нравятся тебе, Дарие, потому, что в воде ты, калека, перестаешь стесняться своего уродства. В воде твои движения вновь обретают резвость и проворство. Исчезает тоска. Вместо нее приходит тихая радость жизни, и тогда все твое искривленное, худое, уродливое и безобразное тело поет, как очарованная скрипка…
— Скрипка!.. Я и скрипка!.. Да еще очарованная…
Я плыл к берегу после второго или третьего купания в море. Мокрая прядь волос упала мне на глаза. Я отвел ее в сторону… И увидел Уруму. Татарочка возвращалась к пастбищу бешеным галопом. Ее Хасан словно летел над землей. Солнце приближалось к зениту. Я понял, что молодая хозяйка везет мне обед. Она была уже слишком близко, чтобы я мог успеть выскочить на берег, пробежать по песку и прикрыть одеждой свою наготу. Доскакав до моей брошенной на песке одежды, Урума резко осадила Хасана, соскочила с коня, поставила на землю корзину с едой и кувшин. Решив, что рано или поздно она уйдет, я повернулся и поплыл обратно в море. Проплыв немного, обернулся. Урума — голая, в чем мать родила — плыла ко мне, рассекая руками волны. Чтобы не оказаться на ее пути, я свернул в сторону. Поняв, что я не хочу с ней столкнуться, татарочка ушла в глубину. А через несколько мгновений желтой кувшинкой вынырнула прямо передо мной. Я замер и взглянул на нее. Она отвела с лица золотистые, как спелый ячмень, волосы и отбросила их за спину. Ее круглое, как полная луна, лицо с чуть выдающимися скулами, маленьким носиком и раскосыми глазами показалось мне необычайно прелестным. Груди ее, с маленькими розовыми сосками, которые моя юная дикарка-госпожа и не думала прятать от моих взглядов, были как две капли воды похожи на созревающие плоды айвы. Море было теперь зеленым и прозрачным, как воздух в рассветный час. Я был бы совсем дураком, если бы закрыл глаза. И я раскрыл их как можно шире. Маленькое тело татарки было таким же смуглым, как и лицо. Плоский живот. Тонкая талия. Узкие бедра. Даже самому господу богу со всем его искусством не часто удавалось создавать такие хрупкие произведения, которыми, конечно, он и сам не переставал любоваться. Смеясь, она протянула руку. Обхватила мою голову и окунула в воду. Я понял, чего ей хотелось, и погрузился в воду, не закрывая глаз. Она немедленно нырнула следом, словно странное длиннотелое подводное существо. Мы оба были голые — такими, по рассказам, были люди в раю, откуда их вскоре изгнали, в те сказочные времена, с которых начался счет годам, если эти времена вообще когда-либо существовали. Татарочка из Сорга, которая словно бы родилась и всегда жила в воде, вьюном скользнула ко мне. Проплывая, щелкнула меня по носу и молнией метнулась вверх. Я обнаружил ее уже на поверхности: она отдыхала, лежа на спине. Увидев меня, крикнула:
— Ленк! Ты ужасно уродливый, Ленк! Худой, как угорь. И у тебя длинный нос, Ленк. Зачем тебе такой длинный нос?
Она засмеялась. Я ответил:
— Я ведь курносый…
— Нет, — возразила Урума, продолжая смеяться, — я к тебе очень хорошо присмотрелась, ты вовсе не курносый. Из твоего носа умелый мастер мог бы выкроить пять татарских…
Я тоже засмеялся и быстро поплыл к берегу. Там, не дожидаясь, пока обсохну, напялил, на себя свою грязную, мятую одежду. Татарочка поплавала еще немного, потом тоже вылезла из воды. Я притворился, что не смотрю на нее. Отошел в сторону и поднялся на невысокий холм, отделявший пляж от степи. Какая-то полосатая змея
