чеснока… Верхняя часть тела у девочки оголена, на ней одни ярко-красные трусики, резинка давно как подрастеряла упругость, и трусы свободно болтаются на худенькой попке… На ногах у дочки – красные пластиковые сандалии с порванным верхом…
– Папа… Папочка… Что же ты не отвечаешь…
Софоровая роща напоминает клубок темных туч, среди которых тем более ослепительно сверкают красненькие трусики девочки. Гао Яну давно уже хотелось заголосить, но глотку сомкнуло, он и звука издать не мог. Не плачу я, не плачу…
Полицейский-заика снова проехался пятерней по лысой голове Гао Яна, а Гао Ян совершенно ничего не почувствовал. Полицейские увидели, как бешено извивалось его тело, услышали, какая тяжелая одышка его одолела, учуяли, как по-особому, с душераздирающим надрывом пах полупрозрачный вязкий пот на его теле. Это аромат горький, как полынь. Задергались крылья носа у стражей порядка, принюхивались они к этому запаху, и лица их приняли отупелое выражение.
– Папа… Папочка… Что же ты не отвечаешь…
«Братик, сестричка, ручку поскорее дайте, песенку споем мы, танец станцуем, будем веселый хоровод водить…» – Синхуа со своей палочкой стояла на улице, потом подошла к железным воротам, придерживая одной рукой палочку, другой приоткрыла створку, вслушивалась, как детишки из начальной школы под руководством учительницы прыгали и пели. Школьный дворик заполняли цветущие хризантемы. Он потянул руку, взял ее под локоток и потащил домой. Девочка упиралась всем телом. Он раздраженно прикрикнул на нее да еще пинка ей дал отведать… Не издавая ни звука, он напряженно грыз кору софоры… «Папочка, мамочка, отпустите меня, как же легко и весело песенки петь, танцы танцевать, прыжки прыгать…» Кора софоры разодрала ему губы, кровь замазала дерево. А он сам никакой боли не чувствовал. Терпкий сок софоры вместе со слюной утекал ему в глотку. В горле распространилось изумительное чувство прохлады, глотка расслабилась, конвульсии пошли на спад, и он бережно, боясь утратить дар речи, позвал:
– Синхуа… Вот он папа… – Несколько слов – и лицо залили слезы.
– Ну и что нам делать? – спросил Полицейский-заика.
– Пошли отсюда, – проговорил Полицейский с головой-барабаном, – объявим в розыск, никуда не денется!
– А со старостой что?
– Уже слинял. Ловкач чертов.
– Папочка… Я сама не выберусь, подойди, выведи меня…
Синхуа наворачивала круг за кругом в софоровой роще, и пятно ярко-красного цвета доставляло Гао Яну такую боль, что хотелось голову себе размозжить. Он подумал, что совсем недавно дал пинка по этому ярко-красному пятну, по этой ярко-красной попке, хотя девочка ничего дурного не сделала. Дочка вылетела во двор, одна ее ручка куриной лапкой влипла в жиденькую темно-коричневую лужицу куриного помета. Синхуа поднялась, вся сжавшись, отступила в стык стены, съежилась в уголке. Ротик скривился, но зарыдать она не осмелилась. Теперь-то он вспомнил: в черных провалах глазниц сияли две крупные слезы. Он почувствовал жгучий стыд, стал бить со всей силы башкой о софору, приговаривая:
– Отпустите меня… Отпустите…
Полицейский с головой-барабаном схватил его голову, не давая ему больше биться о софору. Полицейский-заика зашел за софору, расстегнул наручники, проговорил:
– Гао… Гао Ян, т-ты б-б п-потише.
Только отделившись от дерева, Гао Ян что есть мочи стал барахтаться, пинаясь ногами, отбиваясь руками, кусаясь зубами, от его ногтей у Полицейского-заики на лице осталось три кровавые борозды. Вырвавшись из объятий Полицейского с головой-барабаном, Гао Ян хотел немедленно кинуться к той ярко-красной полоске, как перед глазами блеснуло золотом – и тут же закружились зеленые огоньки, он смутно разглядел, что Полицейский-заика ткнул ему в грудь какой-то штуковиной, изрыгающей зеленый огонь. Тело Гао Яна точно пронзили десятки тысяч игл. Он простонал, закачался и сел на землю.
Когда Гао Ян очухался, наручники снова искрились у него на запястьях. Кольца впивались ему в кожу, будто упираясь по самые косточки. Голова казалось неподъемной, ничего не получалось вспомнить. Полицейский-заика помахал у него перед глазами той штучкой и строго сказал:
– Шагай ровно, не бузи!
Раздел второй
Гао Ян смиренно проследовал за Барабанной головой вверх по песчаной насыпи до ивовой рощи, они миновали деревья, с трудом прошли по руслу реки. Мелкий песок норовил поглотить ноги по лодыжки, обжигая и стопы, и рану на них. Прихрамывая, Гао Ян шел перед Заикой. В руках тот держал безжалостный инструмент принуждения. В ивовой роще у Гао Яна от плача и зова Синхуа закружилась голова, и Полицейский-заика тут же ткнул его в спину оружием, от неожиданности в лоб ударила прохлада, и Гао Ян вжал шею, чувствуя, точно все тело покрылось гусиной кожей. Он ждал еще удара, но в спину получил только резкий окрик:
– Вперед!
Мало-помалу ушли на дальний план плач и зов дочки, и все помыслы Гао Яна сконцентрировались на представлении формы предмета в руках Заики. Наконец он решил: это, вероятно, была электродубинка, о которых он был наслышан, кнопка определенно была у Заики под большим пальцем, нажмет – и вырвется ток.
Чем больше Гао Ян об этом думал, тем сильнее чувствовал холод в спине, будто даже костный мозг в позвоночнике дрожал.
Прошли через еще одну ивовую рощу. Миновали еще одну песчаную насыпь. Метров пятьдесят по открытой равнине, потом по асфальтовой дороге. Полицейские ввели Гао Яна во двор волостного правительства. Выбежал навстречу с неизменными «совсем из сил выбились, благодарим за труд» Чжу Хуцзы[38] из волостного отделения общественной безопасности.
При виде знакомого лица у Гао Яна в душе блеснула надежда. Он спросил:
– Почтенный Чжу, куда вы меня собираетесь вести?
– В место, где кормят не по талонам, – шутливо ответил Чжу.
– Замолвите за меня словечко, пусть отпустят, у меня жена отлеживается после родов[39].
– А закону все равно, у кого и когда жена родила!
Гао Ян удрученно свесил голову.
– Малой Го и почтенный Чжэн возвращались? – спросил Барабанная голова.
– Малой Го – да, почтенный Чжэн – еще нет, – сообщил Чжу.
– Куда преступника сажаем?
– Давайте в кабинет.
Почтенный Чжу пошел впереди, полицейские повели Гао Яна за ним вслед.
Гао Яна впихнули в канцелярию отделения, он тут же увидел сидящего в углу и извивающегося под наручниками молодого человека с продолговатым лошадиным лицом. Парню точно выдалось немало горечи испить, Гао Ян заметил, что левый глаз у него схлопнулся до тоненькой щелочки, вокруг которой все было синюшным, красным, черным и белым. Зато щелочка демонстрировала решительный ледяной взгляд, а вот широко распахнутый правый глаз выдавал только жалостливое отчаяние. Двое молодых полицейских приятной наружности сидели и курили на скамье.
Гао Яна бросили в угол, рядом с Лошадиной Мордой, товарищи по несчастью приценились друг к другу, Лошадиная Морда
