пламя гнева, он прекрасно понимал, что негоже было кровью изгваздать деревянную вывеску, но в душе все пуще полыхал огонь. Он набрал полный рот кровавой слюны и плюнул ею в Цветного. Тот был здоров телом и проворен в движениях, видимо, прошедший закалку в бою, – парень легонько отпрыгнул в сторону и увернулся от плевка.
Цветная рубашка стал надвигаться на него.
Гао Ма снова набрал полный рот слюны и нацелился уже в худое лицо Цветной рубашки.
Властный голос раздался из двора волостного правительства:
– Ли Те, что делаешь?
Он заметил, как покладисто опустил руки Цветная рубашка.
Слюну с кровью Гао Ма сплюнул на землю и, не обращая более внимания на Цветного, двинулся вперед. Ведшая в уездный центр асфальтовая дорога заливала все в его поле зрения голубым светом, блуждающими огоньками светились глаза старика, на обочине торговавшего арбузами.
Минуя канаву, Гао Ма поскользнулся и с поросшей вьюнами глубины рва стал разглядывать низенькие стенки канавы, ощущая, как в сердце рождается печаль от осознания того, что он не сможет человеком прямо вылезти оттуда, а придется псом на четвереньках выбираться.
Вот он псом и полез из канавы. Выползание на четвереньках выдалось длительным и тягостным, мучительно проседавшая черепушка точно хотела сползти с него и откатиться обратно на дно рва. Солома иглами колола ему руки, а спина его точно была утыкана бесчисленными ядовитыми жалами.
Выбравшись из канавы и выпрямившись, Гао Ма возмущенно повернул голову в поисках тех самых жал, но увидел вместо них, как Цветная рубашка, придерживая ведерко с водой, замачивает в нем тряпку и счищает алую кровь с деревянной дощечки. Торговавший на краю асфальтированной дороги арбузами старик повернулся к нему спиной. Гао Ма вспомнились сиявшие блуждающими огоньками глаза старика с арбузами и сквозь сумрак до него донесся пронзительный крик:
– Арбузы… Сладкие арбузики…
Это голосил престарелый торговец, да так, что на сердце больно становилось. В этот миг Гао Ма больше всего хотелось вернуться домой, лечь на кан и лежать недвижно, точно умер…
Хлопнула дверь, он хотел было сесть, но только голова была тяжелой, он не смог и пошевелиться, с трудом разлепил глаза и увидел перед каном жену соседа Юй Цюшуя[35], женщина с жалостью смотрела на него.
– Сынок, полегчало тебе? – услышал он ее вопрос.
Гао Ма попробовал было открыть рот, но кислая отрыжка забила ему глотку и нос, до него донеслись слова женщины:
– Гао Ма, ты три дня в беспамятстве, перепугал всех нас до смерти. С закрытыми глазами твердил ты: «Детишки, детишки, выводок детишек на стенке». А еще ты говорил: «Жеребенок! Жеребенок малый!» Братец Юй достал для тебя побег коричника, сделали тебе два укола. Помнишь что-то из этого?
Он напряг силы и все-таки сел. Женушка Юя[36] подтянула грязное одеяло и накрыла его. По ее лицу он понял, что ей все известно.
– Спасибо тебе и братцу, сестрица… – У Гао Ма полились слезы.
Женушка Юя сказала:
– Ох, братец, очнись, не дури, у вас с Цзиньцзюй наверняка ничего не вышло бы. Приди в себя, подожди несколько дней, я тут съезжу в деревню к старикам, потом помогу тебе найти девчушку не хуже Цзиньцзюй.
– Что с Цзиньцзюй? – тревожно спросил он.
– Говорят, что ее каждый день лупят. В семействе Фан переполох, вот и Цао с Лю тоже перепугались, несколько дней ходят увещевать их! Сам знаешь, насильно мил не будешь, так что не будет Цзиньцзюй в этой жизни счастья.
Гао Ма дернулся вперед, руками и ногами помогая себе соскочить с кана, женушка Юя придержала его.
– Ты что надумал?
– Пойду к Цзиньцзюй!
– Верную погибель найдешь! Там у них дома собрались люди и от Цао, и от Лю, они на тебя навалятся и прямо там же убьют.
– Я… Я их всех изничтожу! – пронзительно крикнул он, махая кулаками.
– Не глупи, братец! – строго проговорила женушка Юя. – Во всякое время такие мысли ни к месту, да и если ты их поубиваешь – тебя же потом и расстреляют.
Гао Ма без сил повалился на кан, разрыдался, потекли слезы по грязному лицу в ушные раковины.
– А ведь… А ведь я и так довольно отжил…
– Неужто? Под Небом не бывает безвыходных путей, вам с Цзиньцзюй надо научиться жить скрепя сердце, бесполезно чинить препятствия, даже если любишь кого-то, веревками вы себя друг к другу мужем и женой не привяжете, в конце концов, мы живем в новом обществе, всегда можно найти разумное решение.
– Сестрица, а не могла бы ты передать от меня весточку Цзиньцзюй…
– Пока запал не прошел, не надо. Сдержись, полечись, потерпи чуток.
Глава 3
Засеяв поле чесноком село живет без бед
Да счастье их завистникам видать мешает спать
Собрались злые мытари огромною толпой
И мучат бедных мужиков хоть кличь отца да мать
Отрывок песни, исполненной слепцом Чжан Коу на проспекте Синего камня в мае 1987 года
Раздел первый
Понурые, все в грязи, выбрались полицейские из софоровой рощи. Правой рукой каждый из них сжимал синий пистолет, левой обмахивался от жары круглой большой фуражкой. У Полицейского-заики нога уже почти не хромала, на зеленых брюках котелком прорезало большую дыру, лохмотья трепыхались, будто обрывки омертвелой кожи. Полицейские обошли дерево, дошли до Гао Яна. У обоих волосы были острижены мелким ежиком, у Полицейского-заики волосы отличались цветом вороного крыла, а башка напоминала округлый волейбольный мяч, у напарника волосы отличались бледно-желтой окраской, лоб сильно выдавался вперед, а затылок – сильно назад, придавая ему сходство с красным барабанчиком, что носят на поясе[37]. Гао Ян вытянул шею, увидел, как дочка Синхуа невидяще простукивает жердочкой софоры вокруг себя, рыщет наугад в софоровой рощице за домом Гао Ма, крутится, вертится, приговаривая сквозь слезы:
– Папа… папа… мой папочка…
Девочка походила на застрявшую в тине лошадку.
– М-мать т-твою за ногу, что т-ты наделал? – выдохнул Заика. – Из-за тебя он скрылся.
– Будь ты проворнее, надел бы ему наручники! – огрызнулся Полицейский с головой-барабаном. – Куда убежишь с кандалами на руках?
– Это в‐все из-за эт-того мужика! – Заика нахлобучил фуражку на голову, высвободил руку и, словно поглаживая, влепил по бритой голове Гао Яна звонкую затрещину.
– Папа… Папочка… Что же ты не отвечаешь…
Всхлипывая, девочка стучит палочкой по софоре, щупает рукой софору, а та бьет ее по головке. У дочки волосы острижены под горшок, как у мальчика… В глазах – непроглядная темень… От нехватки питания на желтушном личике проступают белые пятна, точно у прошедших термообработку побегов
