она. – Нельзя вслед за мертвыми в могилу ложиться. Живым надо жить!
– Зачем теперь жить, если жизнь моя умерла? – спросил Абдулхак бесцветным голосом. – Не хочу жить больше, – и он отвернулся к стене, не выказав ни малейшего желания подняться.
Хаят сунула детям три остывших перемеча и велела:
– Одевайтесь потеплее да ступайте на улицу, покатайтесь на санках. Как вернетесь – напеку вам блинов.
Убедившись, что дети ушли, Хаят набрала полный ковшик ледяной воды и вновь подошла к кровати сына.
– Абдулхак, вставай! – сказала она. И, когда сын повернул к ней бледное лицо, она окатила его водой прямо из ковшика. Ледяная вода не сумела вывести Абдулхака из равнодушия – он лишь спустил ноги с кровати и тихо заплакал.
– Как мне теперь жить, мама?! Я же не смогу без нее жить!
– Сможешь! – Хаят прижала голову сына к груди и стала покачивать его, как грудного младенца. – У тебя трое детей, Абдулхак! Их надо вырастить, выучить, на ноги поставить. Ты в ответе за них перед Гульюзем! Она на тебя смотрит с небес. И не простит, если ты их сиротами оставишь! Соберись ради детей!
– Я больше никогда не женюсь, мама! Не смогу.
– А вот об этом еще рано говорить, слишком рано! – Хаят ласково провела рукой по лицу сына, смахнула с его щек мелкие бусинки слез. – Придет еще весна, вот увидишь. И яблони в саду зацветут! Запомни – зима не длится вечно!
Абдулхак сдержал свое обещание. Ни одна женщина больше не переступила порог его дома в качестве жены. Ни на одну женщину он больше не посмотрел с вожделением и интересом. И ни одной не удалось зажечь потухшего пламени его некогда горячего сердца.
Первый год после смерти Гульюзем оказался для него самым тяжелым. Взгляд то и дело натыкался на предметы, связанные в памяти неразрывной нитью с любимой женщиной: стул, где она любила сидеть и вязать, зеркало, в которое она смотрелась, расчесывая свои длинные косы, подшитые ее руками легкие ситцевые занавески на окнах. Гульюзем была повсюду. Даже солнечный лучик, пробивающийся сквозь оконную раму, напоминал Абдулхаку о ее нежных и ласковых прикосновениях.
«Я здесь, здесь», – говорили ему две яблони под окном, качая на ветру тоненькими и еще слабыми ветками. Гульюзем посадила их позапрошлой весной в старом яблоневом саду и мечтала вслух, что когда-нибудь они будут срывать яблоки с этих яблонь прямо из окна кухни, сидя за столом большой и дружной семьей.
«Я здесь, – говорила герань на подоконнике, – ты помнишь меня?»
Абдулхак ненавидящим взглядом смотрел на ни в чем не повинный цветок. Ему казалось несправедливым, что руки, посадившие его в горшок, покоятся сейчас вечным сном под землей. В порыве необузданного гнева он как-то хотел вырвать цветок из земли и уже занес было руку над беззащитным растением, но перед глазами его в этот миг предстала Гульюзем, укоризненно качающая головой. В священном ужасе он отдернул руку и больше на цветок не покушался.
Держали его на этом свете только дети. И, глядя в их темные, словно зимняя ночь, глаза, он видел в них продолжение любимой женщины. Их глаза будто кричали: «Посмотри сюда, Абдулхак! Ты видишь, я здесь, я всегда рядом! Я жива и буду жить в наших детях!»
Чтобы не сойти с ума от тоски, Абдулхак занимал себя работой по дому. За считаные недели он научился вязать и по целым вечерам просиживал теперь у печи, вывязывая из овечьей шерсти теплые кофты, носки и варежки детям. Кофты, правда, получались кособокими, а варежки Абдулхак умел вязать только на правую руку. Но зато все изделия получались теплыми и отменно грели в суровые зимние месяцы.
С болью в сердце Абдулхак наблюдал за тем, как грустнеют с каждым днем мальчишки, как несмываемой печатью ложится на их лица черная тень осознаваемого уже ими сиротства.
Зато младшая – Алия не замечала затаенной боли в глазах отца. Она была по-прежнему очень живым и веселым ребенком. С утра до глубокой ночи в доме звенел ее голосок – звонкий, словно хрустальный ручеек, словно песня жаворонка. За этот звонкий голос Абдулхак – а за ним и все остальные – называли Алию не иначе как «Тургай»[3].
– Пап, а когда мама вернется? – спрашивала Алия у отца, забираясь к нему на колени и играя с заросшей щетиной на его щеках.
– Весной, – отвечал неизменно Абдулхак, – когда яблони зацветут.
Вначале эти слова он произносил лишь затем, чтобы успокоить волнение дочери. Со временем он так привык к своему вранью, что даже сам поверил в него. И с удивлением ловил себя на мысли, что торопит наступление весны.
Беда пришла в середине мая. Семнадцатого числа – Абдулхак запомнил эту дату на всю жизнь – Алия влетела в дом с криком: «Папа, папочка, яблони распускаются! Значит, мама сегодня вернется?»
Хаят, услышавшая слова внучки, поспешила отвлечь ее сказкой про Камыр-Батыра[4] и лепкой из теста, сунув в руки мягкий пластичный кусочек. Но Алия не слушала ее.
– Мама вернется! Мама сегодня придет! – возбужденно повторяла она, перебегая от одного окошка к другому. – С какой стороны она вернется?
– Мама не сегодня вернется, потом, – пробовал отвлечь ее Абдулхак. – Пойдем-ка лучше сходим к речке, там на лугу я такого жеребенка видел!
– Нет, не хочу, сейчас мама вернется, и мы с ней вместе пойдем! – заупрямилась девочка.
– Абдулхак, да скажи ты ей все! – в сердцах воскликнула Хаят, с тревогой наблюдая нарастающее волнение внучки.
– Не могу, – признался Абдулхак, берясь за ручку двери. – Скажи ей сама, мама. А я не могу.
Он целый день просидел у могилы Гульюзем, наблюдая за тем, как пробивается сквозь землю молодая сочная травка, и вернулся домой лишь под вечер. Уставшая от слез и собственного многочасового крика Алия уже спала, укрытая теплым одеялом. Во сне она судорожно и тяжело вздыхала.
– А я не знала, что ты трус, – с неодобрением заметила Хаят, поставив перед сыном тарелку горячего супа. – Надо было сразу сказать все девочке и не мучить бедняжку пустыми надеждами. Слышал бы ты, как она ревела!
– Сказала? – только и спросил Абдулхак у матери.
– Да, – кивнула головой Хаят. – Только она ответила, что ждать будет следующего года. Будущей весной на яблонях вновь появятся цветочки.
Абдулхак молча отодвинул стул и, ничего не говоря, вышел из дома в сад.
Яблони разрослись буйным цветом. В лучах вечернего майского солнца над ними все еще гудели медоносные пчелы. Пышные розовые бутоны источали сладкий упоительный аромат. Аромат весны, любви и жизни.
Абдулхак решительно подошел к первой яблоне и осторожно сорвал цветок. Нежные упругие лепестки на загрубевшей руке смотрели на него с печалью и легкой укоризной. Он безжалостно смял их и бросил на землю.
– Абдулхак, верно, с ума сошел, – говорили проходившие мимо его дома люди, – яблони в цвету обрывает.
– Да такое горе у человека – нетрудно и умом тронуться, – говорили другие, не в силах отвести взгляд от такого зрелища.
Абдулхак в тот вечер оборвал все цветки с яблонь – в саду их было четыре. Те, до которых он не смог дотянуться, пришлось сбивать палкой, и спустя пару часов на яблонях не осталось ни единого цветочка. Яблони в этом году не зацвели.
Не зацвели они ни через год. Ни через
