простоять здесь столько десятилетий, не истлеть и не развалиться, притом что даже толстые жерди, которыми землянка была обшита изнутри, кое-где подгнили и отстали от стен. Дальше у левой стены помещалась самодельная печь из тонкой листовой стали. Шкет не сразу понял, что это такое, настолько она проржавела и потеряла форму. В топке темнела горстка влажной и слежавшейся золы – от
того самого огня, у которого когда-то грелись партизаны. Спали они тут же, возле печки, на кучах соломы, разложенной на полу. Теперь эти, по-видимому, высокие когда-то кучи превратились в слой золотисто-бурой трухи, примерно в палец толщиной. Именно там, под истлевшей соломой, шкет нашел трехлинейку. Контур ее угадывался под трухой, и точно такой же силуэт она оставила на земле: за десятилетия сила тяжести немного вдавила ее в пол. Ложа у винтовки подгнила, но боевая часть сохранилась в целости и была лишь слегка затронута ржавчиной. Патроны в магазине отсутствовали. Шкет предположил, что «мосинку» держали про запас: очевидно, оружия в отряде было достаточно, и лишний ствол на время вылазок оставляли в землянке. Лишь позднее, разобрав винтовку, он выяснил, что у нее неисправен затвор: обломился кончик ударника. Разбирать ее на запчасти почему-то не стали – видимо, отложили это до другого раза, который так и не наступил. Впоследствии Пашка снял затвор и отнес его к охотнику Тимофею, пообещав за ремонт поллитра (у него же, по слухам, можно было разжиться патронами нужного калибра). Но Тимофей только махнул рукой, промычав что-то невнятное: мол, безнадежно. Впрочем, даже и в таком, декоративном виде винтовка была для шкета предметом гордости и почти религиозного поклонения.
Засветив фонарь, шкет поставил трехлинейку в угол и сел на скамью. Заиграли огнями бока зеленых бутылок, найденных здесь же, отмытых и поставленных на стол для украшения.
За прошедшее время он навел здесь чистоту и относительный порядок. Собрал и вынес весь сор, стесал топором подгнившие части обшивки, отставшие лежни вправил на место и укрепил досками, которые приколотил по углам стен. Печку он хотел со временем заменить буржуйкой, давно пылившейся у него в сарае. Вообще, он был уверен, что землянка в будущем сослужит ему службу, хотя пока и не знал, какую. Про себя он называл ее блиндажом – так звучало солиднее.
Удовлетворенно озирая стены, шкет достал из кармана пачку папирос «Норд», чиркнул зажигалкой и закурил. Папиросы, точнее, сигареты были обыкновенные с фильтром, зато пачка – тех самых времен, сорок первого года выпуска. Шкет выменял ее у соседа на царскую серебряную монету. Всякий раз, посещая блиндаж, он обязательно выкуривал одну.
Здесь, в этой суровой и возвышенной обстановке, дух шкета моментально окреп.
– Ничего, Машка, – сказал он запальчиво и выпустил изо рта облачко дыма. – Война еще не проиграна.
Глава 4
Зов степи
1
В конце сентября дождь, продолжавшийся без малого три недели, застучал по крышам реже, слабее и наконец затих. Рвануло надвое тучи. Откуда-то с запада, а может быть, с юга прянуло теплым ветром, и, легкий, шершавый, будто струя из огромного фена, он полетел вприпрыжку по холмам и долам, обдувая мокрое, отяжелевшее пространство. В какой-нибудь день по всему северу края установилось то скоротечное, фальшивое тепло, которое, ввиду его переменчивости, не зря называют бабьим летом. Впрочем, даже и такое, не вполне настоящее, лето это было с некоторым изъянцем: облака поредели, но полностью не рассеялись, солнце выглядывало с перебегом, иногда на целые часы пропадая из виду; ночи по-прежнему стояли прохладные. Но в Чекалине и такому теплу были рады: по дворам раскладывали на просушку отсыревшее в сараях зерно, в поля гуськом потянулись комбайны – спасать погибающий урожай.
А дня через три команда, после долгого перерыва, наконец снова выбралась на шурфы. Земля, конечно, еще полностью не просохла, но все настолько измучились от безделья, что были готовы немного повозиться в грязи.
После дождей в Красном логе, где предстояло найти границы хазарского поселения, многого было не узнать. Вода в реке значительно поднялась и подтопила обширный участок левого берега. Течение ее ускорилось, кое-где на отмелях и в камышах образовались островки мусора и желтоватой пены. Повсюду в рытвинах и ложбинах стояли маленькие блестящие озерца. Балка, еще в начале месяца бывшая совершенно сухой, снова сделалась водоточной. Археологи собрались у обрыва и наблюдали, как несется внизу мутноватый поток, унося к реке флотилии листьев и ломкие трубочки камыша.
– Я думаю, в древности водоток здесь был постоянным, – предположил Бобышев, опытным взором окидывая лощину. – Это уже потом русло где-нибудь выше по течению заросло, а может, просто грунтовые воды ушли. Так что у поселенцев наших сразу два источника было – речка и вот этот рукав.
– Женщины здесь белье стирали… – предположил Володя.
– Женщины… – мечтательно подхватил Юра.
– Не трави душу, Володька, – поморщился Жеребилов. – У меня при одном слове кошки на сердце скребутся.
– Скребется у тебя, Василий Тарасович, совсем в другом месте, – глумливо заметил Табунщиков.
На месте засыпанных шурфов блестела прибитая дождем раскисшая черная земля. Между ними в поникшей траве угадывались следы, оставленные фургоном еще в начале сентября. Поле было очень влажным на вид, но все утешались, зная по опыту: достаточно снять первый штык-полтора, а дальше земля пойдет сухая, ничуть не сырее той, что была до начала дождей.
Несколько хуже дело обстояло с погребением. Стенки его размокли и местами осыпались, на дне по щиколотку стояла вода.
– Ч-черт, – присев на корточки, Бобышев омраченно посмотрел вниз. – Придется тебе повозиться.
Он сходил к «Археобусу», поднимая ногами снопы серебряных брызг, и принес Герману старый алюминиевый котелок.
– Вот тебе черпачок. А то лопатой много не нашвыряешь.
– Как думаешь, ее намочило?
Герман имел в виду девочку. Все это время на чердаке его тревожила ее судьба.
– К бабке не ходи. Клеенку-то мы хоть и присыпали, но что-то наверняка просочилось. Но ничего, как расчистишь, мы ее оставим на пару дней, пускай просохнет. Сейчас начнешь с грунта снимать, развалится – проверенное дело. А тебя пока на шурфы определим.
Герман с тоской посмотрел на залежи грязи в яме. Оценив уровень воды, он снял ботинки, поставил их подальше на солнышко, закатал штаны и полез.
Выпуклые части «Археобуса» ослепительно бликовали, мокрые поля вокруг были полны световых рефлексов. От прогретой травы поднимался приятный горьковатый дух. Настроение у команды было самое приподнятое.
– Я копать, кажется, разучился! – крикнул Жеребилов, ошалело улыбаясь не то солнцу, не то собственной беспомощности.
– Ну, если ты разучился, то что же нам, грешным! –
