в бабки, вяло позвякивает ржавый колокольчик на шее у старой коровы, грохочет мимо шестичасовой скорый, из-за молодой рощицы веет запахом навоза и молока, солнце садится, но нет, ничего не вижу и не слышу, только Маслова плачет, и слезы ее текут по моему лицу, будка путеобходчика в Нимешештах, мирно пасутся овцы у линии железной дороги, я избавился от взбучки деда Полди, возвращаюсь домой уже под вечер, матушка Анна сбивает масло и что-то бормочет себе под нос; «Нет, это я не тебе, Ионика, это чтобы масло отделилось поскорее»; ночь, я один, изъеденные жучком потолочные балки…
Сохранить этот мир и самому выжить, уцелеть, найти силы протянуть руку брату, разыскать его где-то на суше, будто вернувшись из далекого странствия по морям, вглядеться в его лицо, как в зеркало…
«Я веду себя как последний идиот», — исповедовался Иванчук жене Басараба (дело происходило в мастерской последнего, и как раз в этот момент Дану предлагала пирожное блондинка, занимающая в компании место явно декоративное — как фовистская картина в классическом интерьере. Но ей казалось, что она играет партию первой скрипки, и я оставлю ее в счастливом неведении. Тех нескольких реплик, что я даю в ее распоряжение, вполне достаточно, если учесть, что в мастерской полно молодежи и все хотят высказаться).
«Я люблю ее, и она меня любит, — развивал свою мысль Иванчук. — Что еще надо для счастья, казалось бы? Но меня мучает страх. Я боюсь оставлять ее одну. Ведь в любую минуту она может с кем-то познакомиться, увлечься и бросить меня. Вот этот-то кошмар, что она может уйти навсегда, меня и терзает».
«Я у Брака совершенно ничего не понимаю, — сказала блондинка. (Она была высокая или, чтобы определение не показалось обидным, в меру высокая дама с такими великолепными ногами, что одно это искупало ее непонимание живописи Брака.) — Живопись все же должна что-то сообщать нам. Какую-нибудь мысль, что ли…»
«А она лихо разделывается с живописью, — заметил Калвокореску куда-то в пространство. — Ей надо заняться критикой. Как искусствовед она имела бы успех».
Отметим важную деталь: ее прелестные волосы, шелковистые, мягкие, под матовым светом ламп вспыхивали рыжими бликами; от Басараба это не укрылось. «Не пойму, чего мне больше хочется, — размышлял он, — писать ее или спать с ней. А в конце концов, можно и то и другое».
«Так что, ты на ней женишься?» — спросил Раковичану некто Дамиан, черноволосый молодой человек с лицом оливкового цвета, с усами, похожий на Эндрэ Ади.
«Я влюблен по уши», — признался Раковичану и улыбнулся приятелю (из-за этой его улыбки одна женщина бросила мужа).
«Посмотри, не осталось там коньяка? У этих никогда толком горло не промочишь».
«Я нашел себе прекрасную мастерскую, — похвалился Калвокореску, — над редакцией «Времена года». Когда я был студентом, — рассказывал он жене Басараба, касаясь рукой бедра блондинки и тем как бы демонстрируя, что она принадлежит именно ему, — так вот, в студенческие годы я летом подрабатывал пожарником. И вот на днях встречаю бывшего коллегу, теперь-то он тоже в летах. Мы в свое время с ним все чердаки вместе облазили, ну, я и попросил его подыскать мне что-нибудь подходящее под мастерскую».
«Так ты ж недавно получил», — удивилась жена Басараба.
«Разве это мастерская, чулан какой-то, света нет совершенно».
«Жениться я не прочь, только квартиру пока не дают», — поделился с коллегой Раковичану.
«Бюффе — женоненавистник, — вынесла приговор блондинка, которая знала решительно всех современных художников, как отечественных, так и зарубежных. — Моя интуиция мне подсказывает, что женщин он не терпит. Ненавижу его!» — добавила она, содрогнувшись от отвращения к Бюффе.
Взгляд ее, скрестившись со взглядом юного актера, смягчился, и те, кто заметил этот немой разговор, решили, вероятно, что мужская рука, короткопалая, вульгарная, покоившаяся на ее бедре, — это уж слишком.
«Самое ужасное — это то, что я перестаю ей доверять», — твердил Иванчук Штефану.
Они сидели в углу мастерской. У Штефана в одной руке — стакан, в другой — чашечка кофе. Дан смотрел, как он все время ошибается: подносит к губам пустой стакан, вместо того чтобы отхлебнуть кофе из чашки, — и его разбирал смех.
«Модильяни — настоящий лирик, и он очень тонко чувствует, — высказывалась красивая блондинка. — Нам, женщинам, он нравится».
«Помешались все на тонких чувствах», — пробурчал Калвокореску и, убрав с бедра женщины свою здоровенную волосатую лапу, занялся развязавшимся шнурком.
«Вы полагаете, мужчине не к лицу тонкие чувства?» — спросил актер.
Он был очень молод, замечательно красив и серьезен, но хромал на одну ногу и стеснялся этого изъяна…
«Нравится?» — спросил его Басараб.
На стенах висели его картины и эскизы углем для будущих работ. Проследив за взглядом актера, он понял, что кое-что тому действительно понравилось, и просиял.
«Это только так, наброски, — сказал он, пытаясь скрыть за небрежностью охватившую его радость. — Пока что не отделаны как следует».
«Никогда бы не подумал, — сказал актер. — Впрочем, я плохо разбираюсь в живописи», — добавил он насупясь.
«Искусство должно быть монументальным, во всяком случае впечатлять всех и вся. Вы можете с полной уверенностью утверждать, что все понимают Брынкуша[22]? Один на тысячу, так скажем. Нам нужно искусство светлое, оптимистическое, доступное… Такое искусство, которое…»
Кришан продолжал в том же духе, он преподавал теорию живописи в институте и говорил только цитатами из своего курса, просто-напросто читал вступительное слово к нему — среди гостей были его студенты, они не знали, куда деваться от скуки.
«Да, эта выставка будит столько воспоминаний…» — сказала блондинка, уловив нить разговора Басараба с Калвокореску.
На этот раз она говорила без нажима, уронив свою реплику небрежно, почти равнодушно. Актер вышел, и она сразу почувствовала себя не на месте в компании художников, которых в глубине души считала занудами. По темпераменту она представляла полную противоположность женщинам из породы актрис: актриса считает должным сиять сразу для всех, наша блондинка была скромнее и довольствовалась тем, что возбуждала флером интеллектуализма лишь того, к кому чувствовала влечение. Теперь же, когда ее избранник исчез, незачем стало лезть из кожи вон.
«Я думаю только о ней, — не мог успокоиться Иванчук. — Прихожу, например, утром в мастерскую, пробую взяться за работу — не тут-то было, все мне кажется ненужным, дурацким. А в голове свербит: ты работаешь, а она тебе тем временем наставляет рога. Просто черт знает что!»
«И все же я не уверен, что мы поженимся, — признался Раковичану, взглянув на Дамиана с благодарностью (тот нашел бутылку с остатками коньяка). — У меня, понимаешь, сложилось впечатление, что новый брак ее пугает. С первым мужем она была несчастлива, он
