рядом с поездом. Потом стала отставать, и наконец осталась где-то позади, с зимними и летними вечерами, со скверами и улицами, с вместе пережитыми свиданиями. И только тогда он отчаянно замахал руками и крикнул срывающимся голосом:
— До свидания… Жду тебя… До скорой встречи…
А где-то внутри безмерно грустный, тихий голос произнес: «А может быть, и прощай…» Высунувшись из окна, он жадно, не отрываясь, смотрел назад, пока вокзал совсем не скрылся из вида вместе с людьми и сложным переплетением рельсов. Последней исчезла неподвижно стоящая девушка… И тогда перед ним возник горизонт, вероятно, тот же самый, что был виден из окна комнаты на шестом этаже, прозрачный, словно расплавленное стекло. И горизонт этот совсем не был пуст, как это казалось издали; появились дома, заборы, поля, фабрики — все созданное руками людей, ставшее смыслом их жизни. Студент глубоко вздохнул и взглянул на солнце, которое собиралось с силами, чтобы подняться над землей.
Птичья стая
Сайда лежала на спине и смотрела в окно. Облака, отлитые из искрящегося золота, плавились в густых клубах дыма. Осень вертела колесо своей прялки, наматывая последнюю желтую нить. Пожелтели тропинки от опавшей листвы, пожелтели холмы. Эта мягкая желтизна проникала в комнатку, навевала дрему. Стоило Сайде закрыть глаза, и перед ней возникло поле. Подкрался сон, мысли стали дробиться, и поле плыло, подняв белые паруса облаков. Она слышала его голос, оно тихим наставительным шепотом читало что-то из ее тетради звеньевой. Потом ей приснилось, что она едет на телеге, и все слушает этот разумный голос, а сзади постукивает неплотно пригнанная доска… Сайда открыла глаза, никакой доски не было, просто кто-то стучал в окно. Это была Кацарка, самая маленькая женщина в их селе. Поднявшись на цыпочки, она стучала палкой по оконной раме. Войдя в комнату, Кацарка в изнеможении грохнулась на стул, словно пришла из-за тридевять земель.
— Все кончено, Сайда, — со вздохом сказала она.
— Что кончено? — не поняла Сайда.
— Все кончено с нашим званием! Столько труда — и все понапрасну.
Кацарка с удовольствием наблюдала за растерянностью звеньевой.
— Что посеешь, то и пожнешь, — так, кажется, говорят. Только мы посеяли отборное зерно, а жать будем сорняки.
— Перестань причитать, говори толком.
— Скажу, коли хочешь. Срезались мы. Пенка украла кошелек с деньгами. Сама видела!
Кацарка замолчала, ее глаза злорадно блеснули.
— Какой еще кошелек? — спросила Сайда, приподнявшись на кровати. Кацарка рассказала все, как было. Пенка сунула чужой кошелек за пазуху, озираясь, как лисица, держащая в зубах петуха. А Кацарка из любви к истине раскричалась во все горло. Кошелек извлекли на белый свет — в нем оказалось десять левов.
— Ты сначала должна была мне сказать, — Сайда с ненавистью взглянула на сидящую напротив нее бабу — со своей палкой та походила на ночного сторожа. — Брось палку, — глухо сказала она.
Кацарка глупо замигала глазами.
— Какую палку?
— Да ту, что у тебя в руках.
Кацарка встала и, ступая на цыпочки, отнесла палку в угол. Потом снова села, скрестила руки на коленях и посмотрела на Сайду глазами невинного ягненка.
— Кто об этом знает?
Кацарка помялась, потом назвала несколько имен. Сайда сокрушенно покачала головой — похоже, все звено было при этом… Когда-то, еще в молодые годы, Пенка, красивая, бойкая девка, отбила у Кацарки жениха. Обе давно вышли замуж, дети у обеих были взрослые, но старая вражда все еще кипела, как на горячих углях.
Сайда сжала губы, ее осунувшееся, измученное лицо помрачнело. Она решила идти в правление. Выйдя из дома, женщины почти бегом направились к центру села. Кацарка не отставала ни на шаг, со стороны казалось, будто они пустились наперегонки.
Село походило на городок. Витрины магазинов были огромные, что целый овин. Посреди сквера бил фонтан с бронзовой фигуркой мальчика, позеленевшего от холода. Вокруг села поднимались холмы. Люди победили скалы, повсюду на каменистых склонах веерообразно тянулись зеленые насаждения. Перед правлением кооператива Сайда увидела машину окружного комитета партии и возле нее — Эльзу. Эльза была в своем неизменном костюме и мужском свитере. И держалась она по-мужски, небрежно засунув руки в карманы пиджака. Сайда бросилась к ней, как готовый расплакаться ребенок — к матери. Эльза обернулась, и Сайда уже не в первый раз отметила, что лицо этой женщины напоминает ей лик Иоанна Крестителя с иконы, висящей над входом в церковь — те же грустные еврейские глаза, тот же длинный нос. Эльза улыбнулась приветливо и гордо — звеньевая была ее открытием. Подбежавшая Кацарка срывающимся от волнения голосом крикнула:
— Посмешищем мы стали, товарищ секретарь!
Сайда зло взглянула на нее и знаком велела отойти. Когда она подходила к Эльзе, от волнения у нее подгибались колени. Они вошли в здание правления, отыскали свободную комнату и сели рядышком — коленки к коленкам. За дверью стрекотала пишущая машинка. Сайда собралась с духом и в нескольких словах рассказала о несчастье, обрушившемся на ее звено. Кончив, она судорожно глотнула воздух и посмотрела на Эльзу в надежде, что та ее утешит, даст верный совет. Но Эльза молчала.
— Что ж ты думаешь делать? — спросила наконец она, ее веки нервно вздрагивали.
— Буду спасать то, что осталось.
— А что потеряно?
— Пока ничего, вот только звание…
— Человек важнее звания.
— Не желаю терпеть в своем звене эту чуму, — раздраженно сказала Сайда. — Выгоним воровку, и все станет на свои места. В каждом стаде есть паршивая овца.
— У вас не стадо, а звено. Звено, у которого учатся.
— И будут учиться, — Сайда стукнула ладонью по столу.
Эльза посмотрела на ее руку.
— Наверно, одна решила?
Сайда подозрительно взглянула на сидящую рядом женщину. Ее руки покоились на коленях. Смуглое лицо и страдальческие глаза Эльзы снова напомнили звеньевой старую икону. Но голос секретаря звучал твердо.
— Оставишь Пенку в звене. Поговоришь с ней…
Сайда ответила упрямым молчанием.
— Тем самым вы покажете всему селу, что вы настоящие люди… В этом по сути дела и заключается право носить звание звена коммунистического труда.
Эльза продолжала говорить в том же духе. Сайда слушала ее с глубоким разочарованием. Ведь совсем недавно она бросилась к этой женщине, ища спасения, была готова принять за истину каждое ее слово. А эти городские разглагольствования делу не помогут. И Сайда во второй раз за этот день услышала голос, который она безошибочно отличала от всех других голосов — голос поля, хрипливый, глухой, похожий на голос человека, брошенного всеми среди ненастья… Она пристально и испытующе посмотрела на Эльзу — эта женщина никогда на слышала этого голоса, она кроила жизнь людей, размечивая карандашом
