что палку я слегка перегнула, а потому иду следом и говорю:
– Может, им на батарее будет комфортно. Топят у нас хорошо… Ну и чай скоро будем пить, так ведь?
Маня тихо угукает, и через полчаса мы завариваем чай, пока красные спинки крошек-саламандр сверкают в голубоватом пламени конфорки.
– Можем еще чуть-чуть оставить газ погореть? – спрашивает Маня, но я непреклонна.
Она вздыхает и идет в комнату, находит где-то свечку-таблетку с запахом персика и забирает ящерку, все еще греющуюся у выключенной конфорки. Одной свечки хватает только на одного, и остальные четыре уезжают с кухни опять в свитере.
Я нахожу для Мани еще свечу, побольше, чтобы уже две саламандры могли греться, и ухожу спать. Вставать завтра рано.
Но поспать толком не удается: меня будят, ошалело дергая за плечо:
– Света! Светонька! Проснись! – а за этим идут надрывные всхлипы и новые мольбы проснуться поскорее.
Я нехотя переворачиваюсь к Мане и сонно спрашиваю:
– Чего тебе?
– Света, саламандры… – Она не сдерживает всхлип, и, когда зажигаю прикроватный светильник, я вижу огромные слезы, катящиеся по Маниному веснушчатому лицу. Руки у нее сложены так, как обычно носят младенцев, и в этой своеобразной люльке из свитера я вижу пять ящерок. Их цвета потускнели, а крошечные тельца лениво дергаются.
– Им плохо, – ревет Маня. – Я не знаю, как помочь. Я все перепробовала.
Сбиваясь от рыданий, она рассказывает, что послушно не зажигала конфорок, грела саламандр на свечках. Но свеч-то всего две, а их пять! К тому же не оставишь ведь свечи на ночь: саламандры маленькие, еще не умеют огонь контролировать, а поджечь квартиру она, понятное дело, не хотела. Подумала, что на батареях будет хорошо. Организовала им место на своем свитере. Они, конечно, ящерицы, а не млекопитающие, но тоже к уюту привыкают и к людям привязываются. Умные они…
И все шло хорошо. Она нагрела всех, задула свечи, легла спать. Но ночью ведьминская чуйка разбудила ее – и вот. Все пять малышей лежат на ее свитере холодные, ворочаются, пытаются поджечь хвостики, беззвучно открывают пасти, взывая на помощь…
– О боже, а я-то чем помогу? – удивляюсь я, когда Маня без спросу заворачивает всех пятерых в мое нагретое одеяло.
– Посиди с ними. Я сейчас принесу свечки.
И я сижу, ощущая всю неловкость мира разом. Жалобные тонюсенькие стоны, бесплодные вспышки, как у зажигалок с кончившимся газом. Мне кажется, что это моя вина, потому что я не дала им погреться на газу. Маня, конечно, такого не скажет, но ведь наверняка так и думает…
Она приносит свечки, и мы вместе держим ящерок на ложках над танцующими огнями, грея в ладонях тех, чья очередь еще не пришла. Сердце екает от вида крошечных существ, которым сейчас плохо и помочь которым не получается. Сердце екает от вида Маниных слез.
– Может, пойдем на кухню? – несмело предлагаю я, растирая большим пальцем лежащую у меня холодную ящерку. Такими могли бы быть водные духи, но никак не огненные…
Маня кивает, поднимает доску – часть мольберта, которую мы использовали вместо стола, чтобы ненароком не поджечь одеяло, – и осторожно идет на кухню. Я – за ней, обнимая одну саламандру и ловко балансируя ложкой с другой.
Я разрешаю зажечь сразу две конфорки и на одну ставлю чайник. Четыре часа ночи – кофе уж точно не помешает…
Пока сижу у плиты и наблюдаю за слабыми движениями нескольких саламандр, оказавшихся наконец в своей стихии, Маня убегает в комнату, а возвращается с каким-то журналом из дешевой бумаги. В таких бабушки кроссворды в метро решают. А Маня листает его быстро-быстро, точно зная, что ищет.
– Вот! – Она тычет пальцем. – Вот что им нужно!
Она готовит какой-то отвар из имбиря, меда и острого перца. Пахнет необычно, даже слюни текут, но пробовать я не рискую. Этим отваром она вскармливает саламандр. Капает им в ротики из пипетки, пока я держу их в ладонях. Гремучая смесь должна их раскачать.
В ожидании эффекта мы обе сидим на табуретках у зажженной плиты и пялимся на саламандр. Улучшений сразу не видно. Я нервно верчу в руках чашку. От нее исходит горячий приятный парок, не такой ароматный, как от Маниного согревающего зелья, но тоже неплохой. Вдыхаю его, согревая отчего-то замерзший нос, и вдруг ко мне приходит идея:
– А если им устроить баню, а? Горячую-горячую, кипяток, может.
– Они же не водные, – осуждающе говорит Маня.
– Может, тогда сухую баню? Ты в детстве над картошкой дышала?
Сначала Маня смотрит, будто я сморозила самую глупую вещь на свете, а потом вдруг ее лицо вытягивается от изумления. Она кивает и бросается к небольшой чугунной кастрюле, тут же наполняет ее водой и ставит на вторую работающую конфорку.
– Сварю яйца пока! – заявляет она и всерьез берется за нож. – А потом будут дышать над картошкой!
Я вскидываю брови. Маня глядит на меня упрямо, очищая первую картофелину. Хочет оправдать работающие конфорки тем, что готовит завтрак или ужин. Впрочем, я не против. Пусть займется, только чтоб пальцы себе не отрезала от усердия.
Маня остается дежурить у включенных конфорок, направляя свою нервную энергию куда угодно, лишь бы не на ящерок (мне показалось, что они начали оживать, но очень вяло), а я извиняюсь и ухожу досыпать: до подъема час, может, чуть-чуть приду в себя…
В шесть утра меня будит не столько будильник, сколько суета Мани на кухне. Звенят то ли тарелки, то ли чашки. Клацают ножи и стучат крышки для кастрюль. Маниных шмыганий я уже не слышу, но идти к ней не спешу: переодеваюсь, заглядываю в ванную, крашусь… Всячески оттягиваю момент.
Когда медлить уже нет ни времени, ни причин, быстро мою руки, а затем, вытирая их тщательнее, чем когда-либо в жизни, прислушиваюсь. Запах картошки подостыл, тихое клацанье – ложка по стенкам чашки. Кипящая вода не булькает. И конфорка не шипит…
Я осторожно заглядываю в кухню, уже полностью одетая, готовая куснуть бутерброд с яйцом – и бежать скорее, но застываю в дверях, забывая про время. Маня сидит, повесив голову над чашкой еще горячего чая. Перед ней – две свечки, в огоньках которых извиваются красные саламандры. Еще одна, с горящим хвостиком, ластится к теплому боку Маниной чашки, перед ней в крышке от подсолнечного масла – согревающее варево.
– Мань? – зову я. – А где еще двое?
Маня поднимает на меня краснючие глаза, и губы у нее вздрагивают.
– Они… Я не смогла…
Я раскрываю рот. Слова покидают, а чувство вины наваливается такое
