территории синтоистского святилища. Я открыла дребезжащую дверь, вошла внутрь и вдохнула приятный аромат благовоний.
— Здравствуйте, барышня!
— Давно мы с вами не виделись. Как ваши дела?
— Увы, совсем не идет торговля, — бросив сигарету в продолговатую жаровню хибати, хозяин покачал головой.
Повсюду в лавке беспорядочно громоздились самые разные предметы. Тускло поблескивал корейский бамбуковый шкафчик для книг; его удачно дополнял красовавшийся на верхней полке тайский сосуд в стиле Саванхалок[56].
— Кажется, я могу сидеть здесь сколь угодно долго, — и никогда мне ваш магазинчик не наскучит.
— Хе-хе, ну так вы и присаживайтесь, а я пока чай заварю.
Поддакивая мне, хозяин подал ароматный чай сэнтя.
— Знаете, отец выразил желание продать вам оставшиеся вещи. Вы не придете взглянуть на них? Ничего особо ценного мы, правда, предложить не можем.
— Вот как? Коли речь о вашем семейном имуществе, то я с готовностью приобрету любые вещи, какие вы предложите. Что, если я загляну к вам сегодня во второй половине дня?
— Мы будем вам признательны.
Гладкое, с тяжелым подбородком лицо хозяина, крепко сложенного и лысоватого, просияло. Наблюдая его радость, я вдруг вспомнила, что должна еще заглянуть к гадателю, и засобиралась уходить. Время близилось к половине одиннадцатого. Если пойти теперь к другому знакомому торговцу, господину Хорикаве — он занимается часами и изделиями из драгоценных металлов, — а затем заглянуть к гадателю из квартала Санномия, который, по слухам, редко ошибается в предсказаниях, то домой я вернусь как раз к приходу господина Адзумы. Так я размышляла по пути к господину Хорикаве, деловито шагая по оживленной широкой улице.
Хозяина не оказалось, в лавке сидел мастер и чинил часы.
— Я хотела узнать, не купите ли вы у меня серебро.
— Купим.
— А по какой цене оно идет?
— Ну, это от изделия зависит. Что у вас за вещи?
— Бокалы, разные столовые приборы.
— Где-то от восемнадцати и до двадцати одной — двадцати двух иен. Это за один моммэ[57].
— Так дешево?
— Цена на серебро падает, но ситуация каждый день меняется, да и заведомо невыгодной сделки мы вам в любом случае не предложим. Надо посмотреть на сами предметы, посоветоваться с хозяином.
— Понимаю. Вещи будут у вас уже завтра, за их подлинность я ручаюсь.
— Барышня, — в словах мастера послышалось сочувствие, — можете в других местах поспрашивать. Если вам где-то предложат больше, мы с вами сойдемся на этой цене… Только между нами: выгоднее всего продавать напрямую в Монетный двор. Мы и сами, в конечном счете, обращаемся туда. Но тогда вам, пожалуй, придется потратить неделю времени, да еще билет до Осаки купить — оплатить одно, другое, в общем, не шибко много выгадаете.
Выйдя из мастерской господина Хорикавы, я зашла по пути еще в две-три лавки, чтобы узнать цену на серебро. Но везде говорили разное: кто-то предлагал пятнадцать иен, кто-то — двадцать четыре. Успокоившись на том, что прежде надо показать вещи оценщику, я вышла на угол грязного переулка, где виднелись стойки дешевых баров и забегаловок, предлагавших китайскую лапшу, и где обитал гадатель, чьи пророчества якобы часто сбывались. Седой старичок читал прошитую по корешку книгу[58]: кроме меня, других посетителей у него не было.
— Я хочу, чтобы вы мне погадали, сколько это будет стоить?
— Сто иен, — прошелестел старичок и взглянул на меня.
Лицом он походил на школьного учителя, у которого я занималась в младших классах.
— Год, месяц и день, когда вы родились?
Я назвала дату своего рождения. Наблюдая за тем, как гадатель, читая заклинания, раз за разом складывает вместе и снова разделяет тонкие бамбуковые палочки, я сначала посмеивалась про себя, но постепенно веселье мое угасло. Что-то он мне напророчит? Минут пять старичок тянул заклинания, после чего принялся так и этак вертеть плашки, похожие на фишки домино: переворачивал их, менял местами. При виде нанесенных на фишки красных черт, которые то показывались, то вновь пропадали из виду, у меня заледенело сердце.
— А вы…
— Что такое?
— Вы не замужем?
Меня немного позабавило, что гадатель этого не знает, хотя берется предсказать мою судьбу, и я, отрицательно качая головой, улыбнулась.
— Вот, значит, как. Понятно.
Фишки домино он изучал с выражением глубокого почтения на лице.
— В течение месяца — видите, тут появляется символ перемены? — что-то произойдет, либо у вас, либо в вашей семье. Хорошее или плохое, сказать нельзя. Но дальше груз ваших забот будет только увеличиваться. За тяготами жизни вы совсем позабудете, что силы ваши не бесконечны. Поэтому есть опасность, что груз этот вас раздавит. Но начнется все, в любом случае, с одного-единственного события, после которого жизнь ваша, думаю, переменится сама собою.
— Но что это за событие, неизвестно?
— Этого я знать не могу. Однако лучше проявить осторожность. Что же до свадьбы, то пока с этим делом спешить, пожалуй, не стоит. Вы из тех людей, кому, как видно, привольнее в одиночестве. Главное препятствие для вас — стеснение в средствах. Жизнь вижу короткую. Десяток лет проживете — уже хорошо. Но это тоже, может быть, еще изменится. К тому же долгая жизнь вовсе не означает жизнь счастливую. А вот то, что вы женщина, это и правда прискорбно. Родились бы мужчиной, стали бы героем. Статую бы бронзовую вам поставили. А раз вы женщина, то такая планида может вас, наоборот, до беды довести. Как бы то ни было, поскольку вам выпал символ перемены, будьте, пожалуйста, осмотрительны.
Я отдала гадателю сто иен и выскочила от него так поспешно, будто кто-то за мною гнался. Попыталась снова вспомнить все, что он мне наговорил. Но в итоге так и не смогла разобраться, что к чему: казалось, одно противоречит другому. И тут вдруг мне стало ужасно смешно. Я подумала о бронзовых статуях: и основателя нашего рода, и моего прадеда действительно увековечили в металле. Но в военные годы они повесили через плечо красную ленту новобранца и отправились на фронт[59]. И сейчас на горе, где стоит буддийский храм, остались одни лишь гранитные постаменты. Я вспомнила, как статуи сносили — с чтением сутр, под проливным дождем, — и меня разобрал смех.
Едва я вернулась домой и села обедать, как пришел господин Адзума. К посетителям лавки он обычно выходил в простенькой безрукавке на шелковой вате, не особо заботясь о своем внешнем виде, но в передней у нас объявился в легком деловом костюме и с перекрученным галстуком. Видимо, решил щегольнуть, хотя сам определенно предпочитал привычную небрежность в одежде.
— Пожалуйста, проходите. Думаю, отец будет
