полутьме и писала письмо своей сестре в Токио. Я заглянула к ней через плечо: в послании витиевато излагалась просьба об устройстве моего замужества. Я усмехнулась и пошла в свою комнату, но тут вдруг подумала о браке. Первая посетившая меня мысль: двадцать пять лет. Не знаю, каков подходящий для брака возраст, с какого момента его отсчитывают, каким завершают, но я, в любом случае, уже не юна. На что же я потратила время… Большинство моих бывших одноклассниц давно замужем. У многих даже дети есть. А те, у кого семьи еще нет, занимаются в жизни определенным делом, каждая своим — одна стала учительницей в школе, другая устроилась секретарем в компанию. И только я застыла на месте и даже не пытаюсь сделать шаг вперед, словно надеюсь усидеть сразу на двух стульях. Как женщина я, очевидно, «не состоялась». Предложение руки и сердца мне делали всего несколько раз. И всем я отказала. Когда это случилось впервые, мне едва минуло девятнадцать, меня переполняли жизненные силы. А он был сыном дипломата, блестящим молодым джентльменом. В нем не имелось ни малейшего изъяна, но, привыкший вращаться в обществе, он производил впечатление человека неискреннего и не мог вызвать во мне симпатию. Я по природе своей была чужда светской жизни. Когда меня представляли бесчисленным знакомым семьи, я топталась по расстеленной в гостиной медвежьей шкуре, совершенно теряясь от волнения, и все внимание уделяла платку, который комкала в руках. Стоит ли удивляться тому, что подобная особа ответила на выгодное брачное предложение отказом? Отец и мать впали тогда в глубокое уныние, я же вздохнула с облегчением. В конце концов, жила во мне какая-то страсть к показным жестам, какое-то отчаянное безрассудство, и в то же время — безволие и робость. Возможно, эта двойственность и не давала мне до сих пор выбрать что-то одно. Сейчас я воспринимаю замужество без особой серьезности: кажется, на роль супруга сгодится любой. Рано или поздно я должна буду покинуть этот дом. Во мне нет ни капли любви к отчему крову, и коротать свой век в одиночестве я не хочу. Чего мне хочется, так это войти в реку и отпустить тело на волю потока: куда вода вынесет, там и останусь; вот только предложения руки и сердца, теперь такого нужного, все нет, и душу невольно охватывают грусть и нетерпение, ведь молодость проходит.
— Думаю, матушка, ни со знатными родниться, ни с родовитыми знаться не стоит. Пусть их! — сказала я так, словно речь шла о предмете, меня не касающемся, и не сдержала одинокого смешка.
— Гораздо важнее, чтобы у жениха имелись средства, — тихо отозвалась мать.
Уже улегшись в постель, я принялась строить планы на завтра. Решила, что если погода выдастся хорошая, съезжу развеяться в Киото. Нынче самое время любоваться осенней листвой. Мне всегда нравилось совершать пешие прогулки, особенно по тем дорожкам, на которых редко встречаются люди. Поеду, потрачу время в свое удовольствие, тем более что два-три дня назад я помогла продать фортепиано, и теперь в благодарность за хлопоты мне выделили кое-какие деньги. Улыбаясь собственным мыслям, я уснула.
Тем не менее на следующее утро
Отцу стало немного лучше, и он, поручив мне «все проверить», взялся составлять этот список. Список вещей на продажу. Я, несколько раздосадованная тем, что поездка моя сорвалась, с недовольным видом сидела подле отцовского стола. Отец записал всего пятнадцать или шестнадцать предметов. Чернильный камень и шкатулку для благовоний. Вазу из белого фарфора, свиток какэдзику, бумагу сикиси[53]. Севрский кофейный сервиз — прекрасный набор насыщенного синего цвета, который когда-то обещали отдать мне в приданое и потому до сих пор не трогали. И пять-шесть серебряных изделий.
— Юкико, принеси эти вещи из додзо. Потом сходи и пригласи к нам господина Адзуму. Примерную стоимость я везде указал, но ты еще раз обсуди с ним этот вопрос. С серебром лучше обратиться к кому-нибудь другому. Зайди в ювелирную мастерскую…
— Ладно, в течение дня сделаю.
Я неохотно поднялась, достала из настенного шкафчика тяжелый железный ключ и пошла отпирать склад. Из-за массивной скрипящей двери на меня повеяло холодом и затхлостью. Тусклую электрическую лампочку в заметно опустевшем хранилище покрывал толстый слой пыли. Я вынесла перечисленные вещи, выставила их в ряд на веранде, примыкавшей к той комнате, где отдыхал отец, и проверила, нет ли на какой из них царапин. Мать и тетя наблюдали за происходящим с выражением отчаянной решимости на лицах.
— Ничего не поделаешь. Нас с Харухико вязание еще как-то кормит, но заказов становится все меньше, выплаты по акциям постепенно сокращаются, да и продавать нам нечего. Кончились мои бриллианты и нефриты. А то кольцо, что у меня на пальце, куплено в ночном ярмарочном ларьке за десять сэн[54]! Колечко-амулет с заговором от дурного глаза. Почти тридцать лет оно со мной!
— Я вами, тетушка, восхищаюсь! Как бы ни были плохи дела, вы сохраняете удивительное присутствие духа.
— Зачем изводить себя понапрасну? Чему быть, того не миновать.
— А я хотела бы миновать. Хотела бы сама решать, чему сбыться!
— Что, если тебе погадать? Может, и мысль какая-нибудь дельная придет.
— Это вы хорошо придумали! Так и сделаю. Матушка, а вы не хотите о будущем погадать?
— Нет, мне такое не по нраву. Я доверюсь высшим силам, — отрезала мать, не произнесшая до этого ни слова.
Она была последовательницей синрэйкё, одного из новейших синтоистских учений, и в любой беде первым делом бежала возносить благодарность богам за то, что с нами не приключилось еще большей напасти. Вера ее доходила до фанатизма. Ни отец, ни другие члены семьи синрэйкё не исповедовали. Лишь она одна. Первого и пятнадцатого числа каждого месяца дома совершались подношения богам: синтоистский алтарь, стоявший возле буддийского, украшался веточками клейеры[55], приходил священнослужитель. Нынче никто, кроме матери, участия в церемонии не принимал, хотя в детские годы нас тоже в обязательном порядке усаживали перед алтарем. Во время долгих молитв жреца каннуси мы с братьями пересчитывали бороздки на татами и щипали друг друга за босые ноги, чем нередко навлекали на себя родительский гнев. Меня набожность матушки не смущала. Хотя иногда закрадывалась мысль, что на деньги, которые мать подносила жрецам, мы вполне могли бы купить себе новую обувь.
Я перенесла вещи с веранды в гостиную и составила их друг подле друга в углу комнаты. А затем пошла к господину Адзуме, торговавшему антиквариатом и разными старинными безделушками.
Его лавка стояла на углу переулочка, тянувшегося вдоль
