счастлив лично засвидетельствовать вам свою признательность.
Я проводила господина Адзуму в комнату отца, поскорее закончила обедать и поспешила к ним — подать чай. Выставила отобранные на продажу вещи. Господин Адзума вместе с отцом осмотрели их. При этом отец то и дело печально вздыхал:
— Какая жалость…
Оценив предметы один за другим, господин Адзума изрек:
— За все — двадцать три тысячи.
Мы с отцом надеялись, что выйдет по меньшей мере тридцать. Я поглядела на отца, на его отросшую седую бороду: из-за болезни он был не в состоянии даже побриться. Он посмотрел на меня.
— Адзума-сан, это же ценные изделия! Взять хотя бы эту чашу, она ведь намного лучше тех, что выставлены у вас! — запротестовала я, подсчитывая в уме примерную стоимость вещей.
— Но послушайте. Такие товары быстро не продать… За чашу четыре тысячи иен, за севрский сервиз, весь, целиком, давайте положим около восьми. За бумагу для графики — тысячи три. И за все остальное — еще восемь. Вы и так вводите меня в разорение!
Я посмотрела на расстеленный посреди пола свиток шань-шуй[60]. На тяван, выставленную на крышке короба. Отец молчал.
— Адзума-сан, вы оценили керамику слишком дешево. За эти вещицы хотелось бы получить, по крайней мере, тысяч двенадцать-тринадцать.
Пока мы препирались, переходя от одного предмета к другому, мною постепенно овладело безразличие. За сколько бы ни продали, все едино. Ибо вырученного, похоже, при самом хорошем раскладе едва хватит на то, чтобы неделю кормить наше семейство. Сошлись в итоге на двадцати пяти тысячах. Отец тоже с такой ценой согласился. Когда торг завершился, господин Адзума набил трубку табаком и с наслаждением закурил. Темно-красный ситец его кисета приятно радовал глаз.
— В лавке у господина Адзумы столько замечательных вещей. Даже корейский шкафчик есть!
— Вот как? Тот, что когда-то стоял в нашем доме, тоже, помнится, был весьма хорош. Правда, он сгорел во время пожара. Печально все это!
— Ну что вы, право! Не падайте духом.
Попытавшись таким образом приободрить отца, антиквар сказал, что зайдет за вещами завтра, и оставил нас.
Пришла тетушка. И объявила, что ни один лотерейный билет выигрыша ей не принес.
— Обещала выиграть для Юки-тян ужин в ресторане. Не вышло. Но в следующем месяце я непременно выиграю, вот увидите! — заверила она, стоя в латаной-перелатаной юбке, и залилась громким смехом.
— Тетушка, вы каждый месяц билеты покупаете, и если посчитать, сколько у вас на лотерею ушло, получится, что дело это страшно разорительное.
— Ты, конечно, права. Но я никак не могу остановиться!
И опять засмеялась — теперь со мною вместе.
— А ведь мы с вами, пожалуй, еще роскошно живем, хоть и называем себя бедняками. Тетя, сегодня у нас на ужин говядина! Что, если нам устроить торжественный вечер по случаю вашего досадного проигрыша?
Тетушка торопливым шагом удалилась в чайный павильон. Хлопнула дверь, ведущая на галерею, и в дом ворвался холодный ветер.
— Похоже, сегодня понадобится грелка!
Я достала грелку из чулана, где хранились старые вещи. Стерла с нее пыль, заполнила водой и обнаружила, что она пришла в негодность: вода с бульканьем вытекала наружу.
Тем вечером я сидела у себя и листала журнал. Мама с тетей в соседней комнате занимались вязанием. Я слышала, как они переговариваются.
— Ах, сестра моя, на книги для Харухико уходит столько денег! А еще на всякие учебные материалы по арифметике. Тетради, карандаши — это, знаете, совсем не пустяк.
— В самом деле. Но, по крайней мере, в том, что нужно для учебы, ограничивать детей не хотелось бы. А вот Юкико нужно купить шифоньерку, да не получается…
Я усмехнулась. И отозвалась сквозь фусума:
— Деньги, матушка, сами собой из воздуха не появятся! Если сидеть на одном месте и ждать, ничего не произойдет. Надо что-то делать. Кормиться за счет продажи ценностей мы, по всей видимости, больше не сможем.
— Так ведь и торговать мы не умеем. Какие из нас торговцы? Если ввяжемся в коммерцию, в итоге сами же в убытке останемся!
— И как вы, в таком случае, намерены жить дальше? Думаете, если ничего не предпринимать, все так и будет продолжаться?
— А ведь еще налоги… Что же, я вверяюсь высшим силам. На нас с давних пор лежит грех упоения непомерной роскошью. Но если еще немного потерпим, боги вновь явят нам свою милость.
Какие бы слова ни произносились, я понимала, что все напрасно. Отец и мать страшно боялись потерять лицо. Даже если они рискнули бы, скрепя сердце, заняться торговлей, по городу тут же поползли бы сплетни. Ибо дело это постыдное. Скажи я, что хочу пойти работать, родители и тут воспротивились бы. Ведь надо же, в конце концов, соблюдать приличия. Поэтому я до сих пор держала в секрете от семьи, какими путями иногда добывала деньги. Мне случалось подрабатывать в лавке сладостей. И мылом торговать приходилось. И закуской цукудани. Иногда получалось устроиться благодаря знакомым, но бывало и так, что я окольными путями, дабы избежать огласки, обращалась к совершенно чужим людям. На скромные вознаграждения за помощь в продаже я покупала себе сигареты и кофе. Покупала журналы и антикварные безделушки. О семье я не думала: позаботилась о себе — и довольно. В тот вечер мы с Синдзиро после долгого перерыва вновь сели играть в кости.
На следующее утро
Я передала вещи посыльным от господина Адзумы, приняла причитавшиеся нам деньги, положила их возле отцовского изголовья и пошла договариваться о продаже серебра. В итоге все серебряные изделия я продала господину Хорикаве, получив по двадцать три иены и пятьдесят сэн за каждый моммэ. В сумме набралось почти тридцать шесть тысяч иен. Казалось, бокал, на котором выгравирована хризантема императорского герба, блестит отчего-то особенно ярко. В серебряной поверхности отразилось мое лицо. Я дохнула на металл, и отражение пропало. Увидев, как я повторяю этот наивный жест, господин Хорикава рассмеялся. Лиловый шнурок, скреплявший павлониевый короб, неожиданно порвался у меня в руках, хотя я лишь слегка за него потянула. Бережно уложив порвавшийся шнурок вместе с вырученными деньгами в фуросики, я пошла обратно. Когда я приблизилась к дому, навстречу мне выбежала тетя.
— Отцу вашему плохо! Велит ехать в Осаку за доктором Нонакой.
В комнате отца стоял характерный неприятный запах. Во время тяжелых приступов астмы от него всегда так пахло. Мать растирала ему спину. Я, не теряя времени, поехала за доктором Нонакой, хорошим знакомым отца, заведующим в Осаке крупной больницей. Лично переговорить с доктором мне не удалось, он был очень занят,
