но приятная на вид круглолицая медсестра пообещала, что доктор непременно посетит нас сегодня же, вечером или, может быть, ночью. Я поспешила обратно, а в три часа пополудни, когда мы обедали, пришел врач из той больницы, где лечился старший брат. Сам отец, мучаясь, по-видимому, от сильных болей, велел матери сходить к ее наставникам в вере и попросить, чтобы за него помолились. Местный врач сделал укол и удалился, мать побежала просить о вознесении молитвы за выздоровление. Укол облегчения не принес: отец задыхался. Я убедила его сделать ингаляцию. Чтобы сильно не дымило, я накрыла лекарство обеими руками. Отец с сипением вдыхал дым сквозь щель между моих ладоней. Вскоре самая тяжелая фаза приступа миновала. А вечером приехал доктор Нонака в сопровождении все той же круглолицей медсестры. Стали делать очередную инъекцию. Ввести иглу долго не получалось: мешали образовавшиеся от постоянных уколов уплотнения. Когда же иглу наконец ввели, вена убежала. В итоге два укола сделать все-таки удалось. По словам доктора Нонаки, полностью избавить отца от астмы не могло, по-видимому, ни одно лекарство, и операция на сонной артерии в его случае была бесполезна. Вернулась мать, отварила принесенный от жрецов освященный рис и напоила отца рисовым отваром. К девяти часам приступ совсем прекратился. Мать, посчитав, что нового приступа сегодня можно уже не опасаться, пошла в больницу сидеть со старшим сыном. Его состояние в последние дни тоже ухудшилось, и она переживала, что он оставлен на попечение больничных сиделок.
Посреди ночи я проснулась, сама не понимая отчего. Такое со мной случалось редко, поэтому я поднялась и, испытывая смутную тревогу, на несколько минут замерла. Отец в соседней комнате спал как будто бы совершенно спокойно. Я прислушалась к тому, что происходит в комнате Синдзиро, где горел свет: брат, похоже, ворочался во сне. Синдзиро единственный из членов семьи спал на кровати, обставив застланную татами комнату в европейском стиле, и каждый раз, когда он переворачивался с боку на бок, по дому разносился скрип пружин. Сознание почему-то было ясное, спать совершенно не хотелось, но я все-таки опять легла, с головой укрывшись ватным одеялом.
Следующим утром
Мне показалось странным, что отец, обычно просыпавшийся ни свет ни заря, сегодня с утра не издает ни звука, поэтому я тихонько раздвинула фусума. И увидела его мертвое тело. Нет, сначала я подошла к нему, и только тогда поняла, что произошло. Чувствуя, как кровь отливает от лица, коснулась его, лежащего ничком. И не ощутила ни капли тепла. Отец был мертв. Я растерялась. Разбудила Синдзиро. Позвала тетю. Позвонила матери. Ничего не объясняя, попросила, чтобы она поскорее возвращалась. А сама все смотрела в оцепенении на отцовское лицо, не понимая, что нужно делать. Хотя ни грусти, ни сожаления — никаких горьких чувств во мне не шевельнулось. Синдзиро обшарил ящики отцовского стола, но ничего не обнаружил и сразу ушел к себе. Мелькнула мысль: должно быть, отец выпил лекарство для ингаляции. Пузырек из-под ядовитого вещества стоял пустой, и воды в стакане оставалось меньше половины. Нынче ночью я подивилась тому, что из комнаты отца не доносилось даже тихих стонов. Вероятно, к тому времени, когда я проснулась, он был уже мертв. Мне не верилось: неужели отец действительно умер? Тетя вскипятила воды. Вернулась домой мать. Я вызвалась им помочь, и мы вместе обмыли тело. Мать вполголоса бормотала молитвы, перемежая их рыданиями. Пришел живший неподалеку знакомый врач, за которым посылали Харухико. Я думала о том, что же подтолкнуло отца к смерти: мучительная болезнь, нервное истощение или, может быть, нежелание принять действительность и аристократическая гордость? Но очень скоро мною овладела апатия: не все ли равно? Я ушла к себе в комнату и в одиночестве стала вспоминать отца.
Нелюдимый и своенравный. И в других любви не вызывающий. Отец, у которого не было ни одного близкого друга, получил, судя по всему, достойное воспитание, но характером отличался до странности капризным и упрямым. В молодые годы он, по рассказам, увлекался марксизмом. Попытавшись выстроить доверительные отношения в собственном доме — единственном своем пристанище, — отец не нашел понимания в родных детях, и это стало для него, возможно, самым тяжелым жизненным ударом. Впрочем, дети были в том неповинны. Причиной послужили его тяжелый нрав и разобщенность поколений. Отец сам, по доброй воле, замкнулся в скорлупе своего одиночества. Всякого рода романтические чувства он почитал за что-то едва ли не преступное. Его брак с матерью устроили, конечно, родители после обычных в таких случаях официальных смотрин о-миаи, а он всегда, сколько я помнила, даже имен женских старался в разговорах избегать. Когда мы в шутку начинали сравнивать знакомых дам — кто из них симпатичнее, делились, какого типа женщины кому нравятся, лицо его принимало совершенно жуткое выражение, и обсуждать при нем чужие романы, попадавшие на страницы газет, тоже было невозможно. Чем старше мы становились, тем шире разверзалась разделяющая нас с отцом пропасть. Что же касается матушки, то ее мысли занимал не муж, а боги, одни лишь боги. Чужие друг другу, мы просто носили одну фамилию, — скреплявшие нас узы держались только на кровном родстве. Ибо несовпадением мнений дело не ограничивалось. Мы, очевидно, все понимали и делали по-разному — жизнь каждый из нас выстраивал на свой манер.
— Отец наш такой человек, что, даже будучи голодным, ведет себя так, будто сыт, даже не имея денег, заставляет всех поверить, будто они у него есть. Ох уж эти аристократические причуды!
Я часто так говорила. Чувствовалась в отце какая-то особая гордость, словно он пребывал на недостижимой для всех прочих высоте. Хотя порою нам случалось переживать с ним моменты взаимной нежности. Происходило это, когда мы рисовали или занимались керамикой. Не говоря друг другу ни слова, мы разделяли общую радость. На художественных выставках обретали мир, принадлежавший нам двоим. Когда одна чашка для промывания кистей служила созданию двух разных картин — его и моей, — мы чувствовали, что это наше и только наше с ним убежище. Даже матушке туда пути не было. Так проявлялось то немногое, что нас объединяло, позволяя мирно уживаться друг с другом.
Я прошла к отцовскому столу. Там лежал сборник хайку, который не так давно, в период краткого улучшения самочувствия, он попросил меня составить. Рукопись в моих руках случайно раскрылась на странице, где было записано это летнее стихотворение:
Сколько еще мне
Судьбою отмерено?
Летит светлячок.
Я перешла в комнату Синдзиро. Брат,
