долг и мой жребий, — я не имею права считать иначе.
— Когда я умру, поставьте на похоронах траурный марш Шопена[64] — отрывисто произнес старший брат.
В этот момент в комнату вошел Синдзиро.
— А когда умру я, похоронную церемонию можно вообще не проводить. Тело сожгите, а прах развейте над морем. Туда его весь, до последней крупицы! Вот после этого можно даже «Такасаго»[65] исполнить.
Я велела Синдзиро оставить нас. Тут вдруг старший брат пожаловался, что ему плохо, и сразу же начал кашлять кровью: умывальная чашка заполнилась почти наполовину.
В другой день
Мы с Синдзиро, тетушкой и Харухико с головой ушли в бридж. Старший брат сражается в больнице со своим недугом, мать всю себя отдает служению богам — все живут дальше. И я — не имея цели, не раздумывая над каждым своим поступком, просто получая удовольствие от керамики, картин и ограничиваясь самыми скромными устремлениями — продолжаю жить.
1 ноября 1949
Ослепительный миг
Повесть
Намбара Сугико. Рожденная в день Марса. Восприняв влияние ближайшей к Земле планеты, названной в честь бога войны, она интенсивнее всего излучала именно его энергию. По натуре резкая и напористая, Намбара твердо держалась намеченной цели, хотя судьба ей выпала непростая. Мало того, оказавшись в конце жизни на распутье, она проигнорировала все указующие знаки и сама накликала на свою голову беду.
I
Намбара Сугико ворвалась в крошечное сообщество — тесную компанию из двух супружеских пар — совершенно неожиданно. Ни возраста, ни истории ее никто не знал.
Навешенные на каменные столбы деревянные ворота в глубине одного из переулков квартала Минами-Танабэ в пригороде Осаки. За ними — три каменные ступени. Решетчатая входная дверь. Крутая лестница. Пожелтевшие фусума. Обращенная в сад комната в шесть дзё. Развешенные вдоль стены европейские костюмы и платья. Коробка из-под мандаринов в углу. В ней — посуда и разная кухонная утварь. Расправленный на оконном стекле конопляный платок[66].
Съев пару тостов и выпив стакан молока, Намбара Сугико быстро переоделась. В десять она появилась на четвертом этаже одного из зданий делового квартала.
Всего через три дня после побега из Токио она устроилась на неполный рабочий день в рекламный отдел хлопкопрядильной фабрики. Ей поручили все вопросы сотрудничества с коммерческим радиовещанием. Хотя с момента ее выхода на работу не прошло и месяца, но отличающая токийцев — или, скорее, лично Намбару Сугико — кипучая кровь уже начала вливаться в чуть теплую кансайскую водицу. Руководство фабрики, партнеры из радиокомпании, дикторы — все были впечатлены ее поразительной работой. При этом никакой заносчивости в уважаемой госпоже Намбаре не ощущалось. Она в полной мере владела искусством человеческого общения: знала, как по-дружески открыто и великодушно приблизить к себе людей, как, проявив терпимость, помочь им почувствовать себя непринужденно.
Жизненные силы били из Намбары Сугико ключом. По крайней мере, в этом сомневаться не приходилось. Но даже если подробнее разузнать, что заполняло трудовые будни Намбары, ничего сколько-нибудь интересного в этой части ее существования не обнаружится.
II
Хорошо, когда посреди квартала протекает река, и неважно, насколько она грязная. Новые многоэтажные дома, огражденные балюстрадой рестораны — здания отражались четко и ясно, их очертания на воде не сливались друг с другом. Недалеко от моста, которому вполне подошло бы ретро-обрамление из газовых фонарей, виднелись окна «Калевалы». Они, как и следовало ожидать, смотрели на реку, а вход в заведение располагался со стороны улицы, по которой тянулись трамвайные пути. Это было кафе, хотя даже когда в него забредали посетители, никто не спешил принять у них заказ.
Намбара Сугико сидела за круглым столиком в углу и уже довольно долго что-то писала. Это кафе было первым местом, куда она, абсолютно не знакомая с Осакой, зашла наугад вскоре после приезда: кофе показался ей не слишком вкусным, но в работниках заведения не ощущалось ничего торгашеского, а вид на реку доставлял удовольствие, поэтому теперь она периодически сюда заглядывала. Возможно, свою роль сыграло и необычное название, «Калевала», — оно пришлось ей по душе.
— Еще воды, пожалуйста, — бросила Намбара в сторону стойки и подняла пустой стакан, обратив внимание на троих посетителей, вошедших в этот момент в кафе.
— Вы, должно быть, устали. Проходите, прошу вас. Дальняя комната в вашем распоряжении, располагайтесь.
— Благодарю.
— Хораи-сан, в «Калевале» всегда так тихо.
— Действительно. Если человек не привык торговать, дело его в рост не идет. Впрочем, меня все устраивает: это идеальное место для репетиций!
Тем временем перед Намбарой Сугико появился стакан с водой.
Строго говоря, посетителей в компании было двое. Третьей зашла хозяйка заведения, мама-сан — даже Намбара потихоньку начинала узнавать ее в лицо. Вторая дама, полнотелая, с распущенными волосами, выглядела очень привлекательно, хотя была уже немолода. Сдержанно отвечая на любезности услужливой хозяйки, которую только что назвали Хораи-сан, она направилась вглубь зала и по пути бросила взгляд в сторону Намбары Сугико. Намбара, в свою очередь, тоже подняла на нее глаза. Перед ней была исполнительница романсов госпожа Танияма. Они встречались далеко не первый раз, но госпожа Танияма Намбару не узнала. Возможно, потому, что Намбара, обладавшая на самом деле весьма выразительной внешностью, постоянно следила за тем, чтобы даже во время зевоты выражением лица случайно не напомнить себя прежнюю, «токийскую»: она тщательно скрывала свое прошлое. Госпожа Танияма и еще один гость заведения, мужчина, проследовали за хозяйкой во внутреннее помещение кафе. Намбара Сугико залпом осушила стакан и вернулась к своим записям. О госпоже Танияме и прочих она сразу позабыла. Вскоре, однако, из глубины заведения послышались звуки фортепиано и женское пение. Пела, очевидно, хозяйка. В кафе между тем стали появляться молодые девушки с нотами в руках — одна, вторая; все проходили в дальнюю комнату.
Когда Намбара Сугико закончила писать и положила ручку на стол, рядом раздался возглас:
— Вот так-так!
— Надо же, это все-таки были вы! (По правде, ни секунды не сомневалась.)
— Я поначалу вас не узнал. Стоит женщине поменять прическу, и она превращается в незнакомку. Как всегда, заняты?
Мужчина присел на соседний стул и торопливо закурил. Видимо, ради этого он и вышел из внутреннего помещения. Намбара тоже достала сигареты.
— Злоупотребляют портаменто[67], не находите? Значит, мама-сан развлекается тем, что в свободное время берет уроки вокала?
— Развлекается? Что же, можно, наверное, и так сказать. Хотя в Кансае она пользуется определенной известностью.
— И госпожа Танияма, как я посмотрю, выбралась из столицы, — Намбара Сугико не смогла сдержать улыбку.
