что-то насвистывая, катал игральные кости.
— Перестань свистеть! — строго одернула я его.
Синдзиро послушно умолк. А затем с хмурым видом произнес:
— Отец скончался, сестрица. А я буду жить. И по его стопам не пойду.
— Ты, Синдзиро, будешь жить. Выбор отца тоже по-своему достоин. Я не могу его осуждать, но если ты на себя руки наложишь, я тебе этого не прощу. То, что умер отец, это ничего. Ничего.
Внезапно я вспомнила о старшем брате. Надо сообщить ему о кончине отца. Конечно, следует избегать всего, что может пагубно сказаться на его состоянии, но ведь он же, в конце концов, старший сын, наследник, его обязательно нужно позвать. Посоветовались с матерью и тетей.
— Давайте отправим за ним Синдзиро. Вот только лучше, наверное, сказать, что состояние отца вчера резко ухудшилось, и что под конец он был совсем плох.
На том и порешили, и Синдзиро неохотно поплелся в больницу. Люди потянулись к нам один за другим: когда один прощался, другой входил в двери. Встречая и провожая визитеров, я не осознавала, что отца больше нет. Обшивая белым шелком ватное одеяло, не задумывалась о том, что его тело завернут в это самое одеяло, уложат в гроб, кремируют. После обеда пришла служанка, долгие годы работавшая в нашем доме. Я перепоручила все хлопоты ей, ушла к себе в комнату и снова принялась перебирать в памяти моменты прошлого. Мы с отцом часто совершали прогулки среди молодой зелени Нары или осенней листвы Сагано[61]. Заходили в старые храмы, наслаждались в их спокойной тишине сочетанием цветов и изяществом форм. Бывало, он с невеселой улыбкой говорил мне:
— Вскоре после свадьбы мы с вашей матушкой тоже посещали Нару и Киото. Чувствовалось, что ее одолевала непереносимая скука. Я старался, как мог, рассказывал ей о местной архитектуре, но иногда она начинала дремать прямо посреди моего рассказа. Так мне становилось досадно!
Впрочем, матушка со своей стороны тоже, вероятно, испытала в отношении отца разочарование. Далекий от музыки и танцев супруг, интересовавшийся какими-то непонятными вещами, должно быть, казался ей, наслаждавшейся в годы девичества относительно привольной жизнью в столице, человеком неотесанным и грубым. Я часто слышала от нее рассказы о том, какие вечера устраивались под эгидой дипломатических миссий[62]. О развлечениях юных лет, когда она разъезжала верхом по окрестностям Каруидзавы, зимой в шумной компании знакомых молодых людей каталась на лыжах, летом — на яхте. Так что неспособность родителей прийти к взаимному пониманию явилась, судя по всему, итогом естественным и закономерным. И то, чего недоставало матушке, отец стал выискивать во мне. Из всех его детей я одна разделяла присущие ему увлечения. Мои братья — и старший, и младший — унаследовали исключительно материнские наклонности. Но и во мне сидела тяга к показному блеску — иными словами, матушкино начало. О себе я говорила так:
— Мне нравятся многоярусные люстры и запахи духов. Нравятся обрывочные беседы при свечах. Но вдыхать аромат воскуряемых в храмах благовоний мне тоже нравится!
Вечером на машине приехали братья. Старший так рыдал, что при взгляде на него делалось больно.
— Простите, что я так слаб… Отец… Отец! Наш род непременно поднимется вновь! Я наберусь сил и верну ему былую славу, вот увидите! Вы слышите меня, отец? Ответьте, прошу вас!
При виде старшего брата, в исступлении взывающего к трупу, я почувствовала, как у меня на короткий миг что-то сжалось в груди.
— Мертвец тебе не ответит, — со вздохом сказал Синдзиро.
Я молча послала ему красноречивый взгляд. Мне не хотелось, чтобы старший брат заметил произошедшую с младшим разительную перемену. Вместе с нашей бывшей служанкой мы приготовили кушанья для тех, кто придет на ночное бдение у гроба. Расставили хибати, разложили подушки для сидения. Пришел Тоёсима, прежде служивший у нас дворецким, и присоединился к брату, дяде и другим — все обсуждали похоронную церемонию. Печать извещений о кончине[63], размещение некролога в газетах. Заговорили о наследовании имущества. Хотя все наследство ограничивалось нашим нынешним домом, клочком земли, на котором он стоял, да участком возле храма, где находилось наше фамильное кладбище. Разговоры эти продолжались довольно долго. Требовалось приобрести множество мелочей, что само по себе выливалось в неожиданно крупную сумму, поэтому, рассчитывая стоимость похоронной церемонии, исходили из того, что, в любом случае, будем занимать деньги у знакомых и коллег отца. Мне вдруг вспомнилось, как похоронили бабушку семейства Мацукава. У отца было четыре или пять золотых зубов. Затем я вспомнила, с какой мукой на лице он слушал тем вечером наш разговор. И не стала заводить речь о зубах. Покинув участников ночного бдения и вернувшись к себе в комнату, я спохватилась, что Синдзиро просил написать ему объяснительную записку по поводу отсутствия на занятиях, и открыла футляр с письменными принадлежностями. Пока я растирала тушь, вспомнила, как отец когда-то звал меня, тогда еще ученицу младших классов, тереть тушь для него. Я разводила так много чернил. Сливала в чашку и снова терла, сливала — и снова терла. А ведь верно. Было время, когда он всерьез увлекался монохромными рисунками сосен. Хотя в последние годы писал работы сплошь маленькие и бледные.
В один из дней…
Стоял удивительно ясный и тихий вечер. Отца кремировали. С его кончины минули сутки. Господин Адзума великодушно согласился одолжить на время похоронной церемонии купленную у нас белую фарфоровую вазу, которую еще не успел продать, — ее поставили перед табличкой с посмертным именем. Пришло множество сотрудников компании, с которой когда-то был связан отец: каждый формальной скороговоркой выразил нам свои соболезнования. Комнату наполнял аромат хризантем; на фоне цветов черными тенями мелькали траурные наряды дам. Я отвела старшего брата отдохнуть к себе в комнату, и мы ненадолго остались вдвоем.
— Не падайте духом, брат. Ведь Синдзиро уже совсем взрослый, он во всем будет вам помощником. Сейчас самое главное — ваше здоровье, о прочем не думайте. С текущими хлопотами мы как-нибудь справимся — за счет остатков акций или еще каких-нибудь средств, так что ни о чем, пожалуйста, не беспокойтесь.
— Мне так совестно перед тобой, Юкико! Но я ничем не могу помочь. Прошу тебя, разберись как-нибудь. Возьмите это с матушкой на себя. А я постараюсь по возможности не проявлять своего упрямого характера, — едва слышно произнес брат.
Сбылось предсказание гадателя. В семье произошла большая перемена. Вот только моя жизнь осталась прежней. Неизменны мои устремления. Мой эгоизм. Мое своенравие. Не давая им воли, я взвалю на себя тяжкое бремя забот. Таков мой
