на выходные. К тому же окончательно еще ничего не решено…
— Погубит себе здоровье, как я. Какой в этом смысл? И на чем он собирается играть?
— На гавайской гитаре. Видимо, у кого-то одолжит инструмент. Но говорит, что отработает вечер-другой и купит собственный.
— Смущает то, в каких заведениях они будут играть, так что я против, хотя… сам я уже два года живу затворником, хвалиться мне нечем. Со стороны мои соображения покажутся, вероятно, глупыми и старомодными…
— Ну что вы! Вовсе нет. Как бы ни менялся мир вокруг, оставайтесь, пожалуйста, собой — ценителем музыки Моцарта…
Я снова обвела взглядом палату. На стене — портрет Моцарта и изображение Каннон[43] из храма Тюгу-дзи. Под ними — альбомы и каталоги зарубежной живописи и плотный ряд грампластинок. Нынешним летом, когда я предложила продать переплетенный в кожу каталог картин из собрания Лувра, брат наградил меня долгим злым взглядом. И после этого начал заказывать то одно, то другое: купите такую запись, достаньте сякую книгу. Мне приходилось постоянно изыскивать средства на его капризы. Если же выполнение заказов откладывалось хотя бы на месяц, он обрушивал на меня гневные тирады.
— В любом случае, ответственность за авантюру Синдзиро я беру на себя. В конце концов, ему же нужно на что-то покупать книги.
Брат вышел в вестибюль проводить меня. Там мы пожали друг другу руки, и я поспешила вниз по склону. Как ни посмотри, застывшая в неподвижности унылая фигура брата не несла на себе отпечатков времени: он напоминал отвергнутого миром изгнанника, и, вспоминая, о чем мы с ним только что беседовали, я и сама погрустнела.
По пути домой я продала за триста иен старый жакет. Выпила по такому случаю кофе, купила чернил и писчей бумаги, а оставшиеся сто иен решила потратить на билет в кино, поэтому вышла на людный проспект. И увидела удаляющуюся фигуру Синдзиро. Он шел с красивой статной дамой лет тридцати пяти — тридцати шести. Вот так, ни от кого не таясь, прогуливая занятия! На душе заскребли кошки. Мне вспомнилось, как накануне вечером Синдзиро укладывал брюки под тюфяк — надеялся за ночь навести на них стрелки, что было совсем на него не похоже. Я проследовала за братом еще метров тридцать, а затем резко свернула в какой-то глухой переулок и долго-долго там стояла. Что же с ним такое творится?
Синдзиро с малых лет рос ребенком добрым и покладистым. Крепким здоровьем не отличался и, кажется, большую часть года проводил в постели. На улицу, в компанию других ребят, не стремился, ему больше нравилось сидеть дома — читать книжки или возиться на веранде с канарейкой. Сравнивая братца со мной, девчонкой упрямой и неуступчивой, окружающие часто сетовали, что нам бы следовало поменяться ролями. У него и черты лица были мягче: кожа до сих пор оставалась нежной, точно вымешанное рисовое тесто, а кое-где — под глазами, на скулах — виднелся даже чуть заметный детский пушок. Он вырос гораздо выше меня, но во всей его фигуре чувствовалось что-то трогательное, вызывающее желание его обнять. И я постепенно прониклась к нему теплотой, превосходившей обычную сестринскую заботу. Чтобы заглушить чувство одиночества и не думать о том, что все сверстники давно меня обогнали, я нередко заходила куда-нибудь выпить, но даже в хмельном веселье ни на минуту не забывала о брате. Моя привязанность нередко выливалась в попытки его приласкать, но Синдзиро — примерный мальчик, ни в чем другом не перечивший старшей сестре — нежностей моих не выносил. Зато теперь, как видно, принимал благосклонность дамы намного его старше. Будь на ее месте школьница с косичками, я бы и бровью не повела. Однако, обнаружив рядом с братом равную себе, ощутила нечто сродни чувству поражения и даже ревность. Я вышла из переулка, и до тех пор, пока не переступила порог дома, мысли мои крутились вокруг Синдзиро. Про кино я и думать забыла. В памяти одна за другой всплывали статьи, обличающие безнравственное поведение жительниц района Хансин[44], в последнее время частенько появлявшиеся в газетах. А ведь мне так хотелось, чтобы по крайней мере у Синдзиро все сложилось благополучно. Старший брат из строя выбыл, я — женщина, поэтому ни больших надежд, ни честолюбивых замыслов никогда не лелеяла. Именно Синдзиро, повзрослев, должен был возродить наше имя. Должен был поправить пошатнувшееся финансовое положение семьи. Хотя мне лично казалось куда более важным, чтобы Синдзиро — пусть только он, единственный из нас — зажил спокойной, размеренной жизнью. Я чувствовала, что должна стать ему опорой: у матери нашей образования никакого нет, к тому же за каждодневными заботами о хлебе насущном она не может улучить ни минуты свободного времени; отец слег. Я ускорила шаг и вошла в ворота дома. В саду возле стоящего отдельно чайного павильона наша вдовая тетушка, младшая сестра отца, развела огонь. Муж ее скончался лет десять назад, и сейчас она жила вдвоем с единственным сыном Харухико, учеником средних классов, сводя концы с концами благодаря домашней подработке — она вязала на заказ — и скромным дивидендам по приобретенным когда-то акциям.
— Здравствуйте, тетушка.
— С возвращением. Пока не забыла: доставили почту! Кажется, два или три письма принесли.
На веранде, сложенной из узких досок старой корабельной обшивки, рядком лежали клубни таро, возле недорезанных овощей валялся брошенный нож. Прежде в этом павильоне круглый год проводились чайные церемонии. Слышался шум закипающей воды, еле различимый шорох ног барышень в фурисодэ[45] и замужних женщин, облаченных в неяркие шелка юки-цумуги[46]. Тихое похлопывание платка-фукуса[47]. А нынче даже татами — некогда такие свежие, зеленые — пожелтели и местами обтрепались.
— Знаешь, Юки-тян[48], сегодня я решила, что впредь буду тратить не больше пятидесяти иен за день! Утром — только хлеб и дешевый зеленый чай, днем — соленья и цукудани, а по вечерам стану чередовать — то камабоко, то тикува[49]!
Сказав так, тетка расхохоталась. В ту пору, когда она выходила замуж, род наш процветал, поэтому и подготовка к той свадьбе, и тетино хорошенькое личико долго служили главной темой всех сплетен и пересудов в обществе. Пускаясь в воспоминания, отец с тетей снова и снова рассказывали нам о событиях тех лет. Когда на свет появились мы, счастливая звезда семейства уже клонилась к закату, поэтому мне прежней роскоши увидеть не довелось, и все же каждый раз, бросая мимоходом взгляд на то место, где когда-то стоял дом, в
