положительный результат, отцу ввели мою кровь. После этого отец велел матери принести бумажник и молча выложил передо мной пять купюр достоинством в сто иен. Я так же, ни слова не говоря, взяла их и вышла из дома. Прошлась в прохладных сумерках по улицам. Потом купила приглянувшееся блюдо, а оставшиеся деньги потратила на кружку кофе и хороший табак.
Я вымыла грязную посуду, нимало не церемонясь с чашками и столовыми приборами, небрежно составила все в буфет, затем вернулась в свою комнату и развернула газетный сверток. Прижалась щекой к гладкому фарфору и на какое-то время забылась, нежно обнимая блюдо.
— Опять сестрица прячется от жизни за своим милым увлечением. А ведь нам есть нечего. Если хватает денег на такие покупки, лучше бы пошла и говядины купила, — в комнату вошел мой младший брат, Синдзиро, и неожиданно щелкнул по блюду ногтем.
— Не нужно так делать. Оно может треснуть.
Я убрала блюдо на книжную полку. Меня позабавило то, как отцовское лечение превратилось в мое увлечение. Приятно было пройтись одной по вечернему городу, бережно прижимая к груди сверток с керамикой. Но прятаться от жизни? Мысли мои вернулись к словам Синдзиро. Что это? Упрек? Или насмешка? «Возможно, зависть», — подумала я. Способность находить для себя отдушину в подобных вещах была той единственной чертой, что сближала нас с отцом. Когда-то давно, еще до войны, он часто ездил в антикварные лавки Киото и брал с собой в такие поездки меня. Мы покупали тяван[38] фарфоровые вазы и чугунные чайнички, а затем расставляли свои приобретения в его комнате на втором этаже. Однако даже особо оберегаемое сокровище нашей коллекции — китайский кувшинчик с «петушиным гребнем», каких во всей стране было только два, — и тот сгинул в пожаре войны вместе со многими другими предметами. На какое-то время меня охватила ностальгия: воскрешая в памяти наши бесчисленные потери одну за другой, я словно оплакивала погибших детей.
Внезапно заиграла громкая джазовая музыка. И сразу же оборвалась — стало тихо.
— О, слышишь? Тебя уже бранят. Глупый, глупый Синдзиро-сан, — пожурила я брата, который, оказывается, успел незаметно выйти в соседнюю комнату. Отец негодовал: до нас долетал его голос — измученный, но тем не менее удивительно звучный.
— Хм, стало быть, джаз он тоже не признает? Подумать только, какая дома тоска! Просто скука смертная. И сестрица туда же, а еще après[39]…
— Конечно, такая старая дева, как я — самая что ни на есть après.
— В следующем году помолодеешь[40]! И потом, ты хотя бы не пытаешься отвадить меня от маджонга и карт.
Меня хлебом не корми, дай только заключить пари или сыграть с кем-нибудь: чья возьмет? Жажда победы туманит голову. В такие моменты я забываю обо всем на свете.
В это время Синдзиро снова зашел в мою комнату и негромко произнес:
— Сестрица, я хочу на вечернюю работу устроиться.
— Куда?
— Буду в джазовом оркестре играть. На гавайской гитаре.
— И давно ты гитару освоил?
— Какая разница? Велика премудрость!
— Ну хорошо. Только не забывай про летний приработок, взвесь все за и против.
С этим летним приработком связан был один казус. Синдзиро в свое время чрезвычайно воодушевился идеей торговать вразнос мороженым на бейсбольном стадионе, но когда, наконец, настал его первый рабочий день, и он, полный радужных надежд, приехал в Нисиномию, сил его хватило лишь на то, чтобы схватить ящик из-под мороженого и сделать два-три шага, двигаться дальше он уже не мог. «Что и требовалось доказать», — изрек тогда отец. В нынешнем году Синдзиро поступил в университет нового образца[41]. Красуется теперь, как большой, в академической четырехуголке, но в семье он младшенький и, сколько бы ему ни исполнилось, в одиночку никакое дело с мертвой точки сдвинуть не может.
— Давай попробуем добиться согласия матери. Отец неприступен, словно крепость, но, думаю, все как-нибудь уладится.
— Danke[42]. Полагаюсь на тебя!
Отец, похоже, делал ингаляцию — по дому плыл неприятный горелый запах. А мы с Синдзиро стали бросать кости. Если я выигрывала, оставалась при своем, а если проигрывала, скручивала братцу сигаретку из недавно купленного табака. Приходилось тратиться, но я не слишком об этом печалилась: меня увлекал сам процесс игры.
На следующий день
Я пошла в больницу проведать старшего брата. Летом позапрошлого года, когда мой единственный старший брат Синъити еще посещал университет, у него обнаружился туберкулез — последствие непосильных тягот военного времени — и его положили в больницу. Человек малодушный и крайне осторожный, он с момента госпитализации и шагу не сделал за пределы больничного здания, дни напролет заботясь единственно о своем здоровье, но болезнь так просто не отступала: брат до сих пор находился на лечении — ему продолжали вводить воздух в плевральную полость.
Я прошла по длинному коридору: палата брата находилась в самом конце. С собой я принесла несколько садовых хризантем, завернутых в газетную бумагу. Постучала в дверь. Из палаты донесся еле слышный ответ.
— Доброе утро. Как ваше самочувствие?
— Не ждал тебя, заходи.
Брат приподнялся на постели и посмотрел в мою сторону.
— Какие красивые хризантемы. Это из внутреннего дворика?
— Да. Правда аромат у них очень слабый.
Я поставила хризантемы в вазу цвета персидского индиго, в которой все еще торчали засохшие космеи. Белые наружные лепестки и желтая сердцевина цветков хорошо сочетались с синей глазурью вазы. Брату очень нравилась мягкая округлость ее формы. За эту вазу можно было бы выручить неплохие деньги, но мы ее хранили — ради Синъити.
— Отцу сделали переливание крови.
— Ему настолько плохо?
— Я бы не сказала. Всё как всегда. Влили моей крови на пятьсот иен… — Я со смешком вспомнила о фарфоровом блюде.
— Что значит — на пятьсот иен?
— А я ее продала. Продала кровь…
— Ты — отцу? И взяла с него пятьсот иен?
— А что тут такого? Эти деньги я уже потратила, но в следующий раз куплю вам новую грампластинку с концертами Моцарта!
— Ты совершенно невозможный человек. Мы же одна семья!
Разговор оборвался. Я подняла крышку граммофона и поставила Моцарта — произведение, которое не столько доставляло брату удовольствие, сколько завораживало его. Рондо ре мажор. Брат вытянулся на белых простынях и долго, закрыв глаза, слушал.
— Знаете, Синдзиро-сан хочет устроиться на подработку в джазовый оркестр. Вчера вечером поделился со мной своей задумкой. Как вы на это посмотрите?
— Синдзиро ведь учится? Справится ли он, если станет тратить вечера на заработки? Наверняка придется задерживаться допоздна.
— Судя по всему, это только
