Всего-то… Нет, неправда. Увидеться и поговорить я могу с кем угодно — если только желания мои тем и ограничиваются, но чего я хочу на самом деле?)
Шаг мой замедлился. Однако назад я не повернула.
(Чего я хочу? Его объятий.)
Двигаясь вдоль беленой ограды, я завернула за угол. И увидела несущийся навстречу джип. Резко ускорила шаг, намереваясь скользнуть под колеса. Но в последний момент остановилась. Чернокожий водитель насмешливо сверкнул на меня огромными круглыми глазами. Обронил какое-то непонятное слово. И джип стремительно умчался прочь.
(Лучше бы сбил. Тогда бы я точно оказалась в его больнице, и никто моего согласия даже спрашивать бы не стал. До нее отсюда совсем близко, я уже вижу здание с белой вывеской, на которой четко выведено его имя. Он сам оказал бы мне первую помощь. Я быстро пришла бы в себя: вот я поднимаю полуопущенные веки, а он как раз заглядывает в мои глаза. Возможно, держит за руку. Пусть даже с единственной целью — померить пульс. Ведь не может быть, чтобы он не признал во мне ту девушку, с которой сталкивался когда-то на каменных ступенях?)
Когда воображение уже разыгрывало описанную сцену, меня вдруг вернули на грешную землю. Краем глаза я ясно различила человеческую фигурку. Из здания больницы выбежала одетая в красное европейское платьице девочка. А затем послышался голос. Его голос. Я встала как вкопанная на обочине. Я увижу его. Послышались легкие шаги. Те самые звуки, которых я с нетерпением дожидалась каждое утро. В крытых красной черепицей воротах показался его темно-синий костюм. Сколько воспоминаний будил во мне этот цвет! Он вел за руку маленького ребенка. Малыш, одетый, как и выбежавшая прежде девочка, в красный европейский костюмчик, почти висел у него на руке и что-то ему рассказывал. Я так и застыла. Девочка, выскочившая из ворот первой, семенила по дороге, и он медленно, подстраиваясь под шаг малыша, пошел следом за ней. В ту же секунду взгляды наши, словно под действием взаимного притяжения, пересеклись: мы посмотрели прямо друг на друга. Я ни за что не отведу взгляд! Незримая линия, мысленно проведенная от меня к нему, становилась все короче. Лицо, которое я вижу перед собой. Сейчас, в эту самую секунду. «Это он, это он», — заходился внутренний голос. Я хотела улыбнуться, но щеки будто одеревенели, хотела заговорить, но горло отозвалось такой болью, словно меня душили. Он — напротив меня. Девочка в красном платьице пробежала мимо. Я по-прежнему, не отрываясь, глядела в его глаза. А он в этот момент взял и отвел взгляд. Даже не поняв толком, кто я такая. Так мне показалось. А затем, словно в подтверждение моей догадки, не останавливаясь, пошел дальше. Миновал меня с невозмутимым видом. Я резко развернулась на каблуках. Из букета к ногам выпало два-три цветка.
— Дядя!.. — добежав до поворота, девочка замахала руками. Его племянница?
Он взял малыша на руки и ускорил шаг. А вот мальчик — его родной сын. Я потрясенно смотрела ему вслед. Уже заворачивая за угол, он мельком глянул в мою сторону. Всего мгновение — и фигура его скрылась. Я поспешила за ним. Еще один поворот, еще — он вновь бегло оглянулся. Взгляд его снова в течение нескольких мгновений скользил по мне, державшейся на прежнем расстоянии.
Когда я добралась до станции, поезд с шумом отходил от перрона. Я с упавшим сердцем замерла перед железнодорожным переездом, наблюдая, как тяжелый состав и порожденная им волна звуков прокатываются по моей тени. (Внутренности разворотило, полетели брызги густой крови.) В тот момент я отчетливо поняла: между нами все кончено. На платформе не было ни души. Он с детьми тоже сел в вагон — и уехал. Провожая взглядом уходящий поезд, я остро ощущала, как увеличивается разделяющее нас расстояние. Закономерный итог. Осталось ли во мне хоть что-то, способное напомнить о прошедших днях? Я полностью переменилась. Да и он тоже. Нашел себе красавицу жену, заработал состояние, стал заботливым отцом.
— Прощайте, Акио-сан.
Поникший букет душистого горошка по-прежнему источал свой колдовской аромат. И майское солнце заливало землю косыми вечерними лучами. Но на меня их чары больше не действовали.
9 сентября 1949
Рассыпающийся мир
Повесть
В один из дней
Ступая как можно тише, я прошла из прихожей к себе, торопливо переоделась, скинув европейское платье, и раздвинула фусума, отделявшие комнату, где отдыхал отец. Он лежал, освещенный тусклым светом придвинутого к изголовью ночника, и тяжело дышал. Его астма всегда обостряется в такую сырую погоду как сегодня. За последнее время не выдалось ни одного по-настоящему ясного дня, хотя лето уже сменилось осенью: похолодало, но воздух по-прежнему оставался удушающе влажным, как в жару.
— Вот и я. Прошу прощения, немного припозднилась. Как вы себя чувствуете?..
Отец молча, не отрываясь, смотрел мне в лицо. Я не раз ловила на себе этот его пристальный взгляд и уже успела к нему привыкнуть, но все же в первый момент как обычно смутилась и почтительно склонила голову. А затем неловко попятилась и вышла из комнаты.
В кадушке хицу еще оставалось чуть-чуть остывшего риса — один комочек на самом дне. К рису нашелся выложенный в чашку вареный дайкон. Правда, уже потемневший и без бульона. В керамическом чайнике плескались остатки чая каваянаги[35] — такого же холодного, как и все остальное. Я наскоро поужинала, приготовив себе отядзукэ[36], и с тоской ощутила, как остывшая еда камнем упала внутрь. В это время в комнату отца, похоже, зашла мать: я услышала их разговор. Говорили обо мне.
— Юкико, должно быть, еще ужинает. Хотя почти девять.
— Что же это? Убегает под вечер, по дому ничего не делает…
— Вы сами ей попустительствуете.
— Признаю свою вину. Простите.
Судя по всему, мать растирала отцу спину: время от времени из комнаты доносилось сливавшееся со страдальческим голосом отца и печальным голосом матери шуршание подбитых ватой шелковых кимоно. Слова, которые произносили родители, меня не трогали — даже принять их на свой счет у меня не получалось. Мне было не до того: мысли мои безраздельно занимало блюдо белого чосонского фарфора[37] которое я купила, расплатившись из тех пятисот иен, что выдал мне сегодня отец за пятьдесят граммов перелитой ему крови. Эффект от таблеток и инъекций длился не больше трех часов, да и тот на фоне постоянного приема лекарств постепенно слабел, поэтому по совету одного врача, который подсказал, что переливание даст
