ветви леспедецы. Когда он собрался уходить, я одна пошла проводить его до дверей.
— Пожалуйста, не приходите больше. Сестру жалко. А утром — как всегда…
Едва ли я искренне сочувствовала сестре. Просто по утрам я могла видеться с ним наедине. Дата отъезда постепенно приближалась. Я встречала его ежедневно. В последний день — это было тридцатое сентября — он вышел в том же темно-синем костюме, в каком был, когда мы столкнулись впервые, и сообщил, что уезжает.
— Спасибо за все. Кланяйтесь, пожалуйста, от меня Хироко-сан.
Я протянула ему руку. Мне хотелось, чтобы наше рукопожатие длилось вечно.
— Я не смогу ничего ей сказать, не смогу!..
На наши соединенные руки упало несколько моих слезинок. Я сжимала пальцы все крепче.
Это была очаровательная, невинная влюбленность.
Прошел год, полный невинных переживаний. До нас каким-то чудом доходили порой слухи о нем. О том, что он вошел в семью с солидным достатком, что жена его — красавица, каких свет не видывал. Что она уже родила ему ребенка.
Прошел еще год. Я уже не могла довольствоваться невинным умилением. Я взрослела, и жившая в моем сердце привязанность росла вместе со мной. Дни сменялись днями, но она не угасала, напротив: невинная влюбленность обратилась в мучительную пылкую страсть. В попытке избавиться от этой муки я пошла работать. Меня не интересовали законы человеческого бытия, не подгоняла необходимость поддерживать семью. Мне просто хотелось, чтобы вокруг меня постоянно крутились люди — не важно кто. Я мечтала затеряться в толпе. Когда я оставалась одна, меня охватывала невыносимая тоска, но в толпе, как мне казалось, непременно должно было найтись то, что встало бы между нами преградой и разорвало бы нашу связь. Однако получилось наоборот. Я не только не смогла от него отгородиться, но оказалась к нему еще ближе, чем прежде.
Вышло так, что меня по служебной надобности стали регулярно направлять в Осаку. При этом контора, в которую я ездила, находилась всего в пятнадцати минутах ходьбы, через реку от больницы X, где работал он. Направляясь туда, я всегда выходила на одну остановку раньше и шла мимо больницы пешком. Думала, вдруг мы случайно встретимся по дороге, — ничего более. Но прогулки мои повторялись снова и снова, мысль эта во мне крепла и постепенно переросла в твердое намерение увидеться с ним.
И вот, весной, в один тихий дождливый день я, наконец, решилась.
В черном поношенном плаще, под мышкой угловатый портфель, в руках такой же черный зонт, волосы собраны на затылке безо всяких затей, губы, правда, накрашены, но никакой «неброской красоты» в моем образе не наблюдалось — выглядела я непривлекательно и блекло. Измотанная женщина: да, ежедневная рутина измотала меня. Я утратила чувство прекрасного, оставила стремление к возвышенному и превратилась в обычную канцелярскую крысу. Грязную, пропахшую пылью и потом, вечно заискивающую перед тугим кошельком, большими числами и высокими должностями. Наверное, единственным, что еще оставалось во мне пусть горестного, но чистого, были мои чувства к нему.
Взревел полуденный гудок. Я потихоньку зашла в двери больницы, сквозь которые туда и сюда двигались огромные толпы народа. В нос сразу ударил характерный запах дезинфекции. Запах измученных болезнью человеческих тел. Дышалось тяжело.
— Где хирургическое отделение О?
— Прямо и направо.
Медсестра быстрым шагом удалилась.
Перед приемным покоем хирургии толпились люди: свободных стульев ни на входе в покой, ни в коридоре не было. Слышался детский плач. Стучали безразличные ко всему хирургические инструменты, деловито шуршали больничные тапочки, и под эти звуки то и дело проносились мимо белые юбки медсестер и операционные халаты врачей. Я смешалась с толпой пациентов и заняла освободившееся место. У сидевшего рядом старика всю кожу покрывали мелкие волдыри. Кожа выглядела неприятно вздувшейся, волдыри гноились. Время от времени старик принимался расчесывать высыпания. Напротив нас сидела молодая женщина, похоже, моя ровесница. Ее правая ступня от пятки до кончиков пальцев была перемотана белым бинтом, рядом лежала тросточка. Погрузившись в чтение, женщина слюнявила указательный палец и одну за другой перелистывала страницы потрепанного журнала; у нее были красивые, но отчего-то потускневшие глаза, и выглядела она неряшливо. Прямо над ее головой с громким басовитым гулом отсчитывали секунды настенные часы: ожидание мое длилось уже десять минут. Я обратилась мыслями к содержимому своего портфеля. В течение дня нужно было снять с документов копии и заверить их печатями, чтобы завтра отнести бумаги в другую контору. Я поднялась на ноги. И, собравшись с духом, обратилась к вышедшему из приемного покоя врачу:
— Простите… могу я увидеть доктора Тоду?
— Так, Тода… он у нас (резко обернувшись назад, в покой) в командировке? Вроде бы в Токио! Что-то там по науке!
Понаблюдав со спины за кричащим вглубь покоя врачом, я облегченно вздохнула. Сама не понимая почему. Но не успела вставить и слово, как раздался голос медсестры:
— Отчего же, доктор Тода нынче утром вернулся! Сейчас, должно быть, в ординаторской. Обедает.
Сердце в груди забилось чаще.
— Пойдемте, вам сюда! Я как раз собирался в ординаторскую. Позовем его.
Мы двинулись вверх по бетонной лестнице, заклацала расшатанная жесть.
— Значит, у вас дело к Тоде. Понятно. Есть хочется до невозможности! Да и устал я, знаете ли. Медикам тоже нелегко приходится.
Врач, не прерываясь, вел свой монолог. Я молча поднималась за ним следом. Не в состоянии думать ни о чем, кроме предстоящей беседы.
(Какое у вас ко мне дело? Я очень занят!) (А-а, здравствуйте, здравствуйте! Очень рад вас видеть!..) Нет, не верно. Не верно. (А кто вы, собственно, такая?) Вот оно. Именно так и будет.
Дойдя до ординаторской, врач громогласно сообщил:
— Тода! К тебе пришли! — и скрылся в комнате.
Я прижалась к стене и втянула голову в плечи. Сжала кулаки, но руки тряслись.
Внутри метался крик (Я хотела вас видеть. Хотела вас видеть). Вскоре послышалось шуршание больничных тапочек. Я не решалась поднять глаза. Стояла неподвижно, с низко склоненной головой и ждала, когда со мной заговорят. Верно: в глубине души я на что-то надеялась. На что же? Шаги замерли прямо передо мной. Я увидела край белого халата. Взгляд мой потихоньку пополз от тапочек выше. Но не успела я добраться до лица, как — «Я Тода, слушаю вас» — невольно ахнула про себя: что же это? Голос был другой. Совсем другой. Я посмотрела в лицо стоявшего передо мной мужчины. Полная его противоположность: глазки узенькие, сам дородный и круглый, точно колобок. Это был не он. Стало трудно дышать, я почувствовала, как
